Но это было давно… Как же это было давно!
Он вспомнил эту женщину. Он представил ее. В дурацком халатике, открывающем некрасивые коленки. Глупая, отвратительная, мерзкая привычка для взрослой тетки — носить девчоночьи халатики и тапочки с помпончиками! Как, когда произошла эта перемена? Как будто кто-то вырубил рубильник, отключил ток: вчера еще все внутри вибрировало от напряжения, а сегодня — все тихо, как на кладбище.
Думать о Татьяне не хотелось, но навязчивая память снова и снова возвращала его к последним встречам с ней. Хотел ли он думать о ней плохо, хотел ли он обижать ее? Чем больше он пытался сделать для нее что-нибудь хорошее, тем меньше у него получалось. Чем ласковее становилась она, чем больше пыталась угодить, тем сволочнее он вел себя с ней. Чем теснее она прижималась к нему ночами, тем жарче шептала что-то в ухо, тем больнее ему становилось. Ему было нечем дышать в ее объятьях.
В общаге в их комнату набилось человек пятнадцать. “Наверное, Димка с Петром сдали какой-нибудь экзамен”, — Андрей мучительно соображал, что происходит. Но все были как-то странно взбудоражены. Да и вещи лежали не на своих местах. Андрею сразу налили, и на него накинулся Петр.
— На нас кто-то ментов навел.
— Я чист, — испугался Андрей. — А вы?
— Да что мы, придурки, что ли. Они к Димкиным патронам привязались. У него же глобальная коллекция, больше двухсот штук и все разные. То, что на столе
стоит, — мелочь.
— Я знаю. А что, патроны нельзя хранить?
— Так ёп-ты, блин! Оказывается, по правилам коллекционирования они просверлены должны быть. А так — забрали все на хрен.
— Какой бред! Что, менты не понимают, что это же под каждый калибр свой ствол иметь надо, это же нереально! Да неужели не понятно, что не будет он никого мочить!
— Да галочка им нужна, а не безопасность. Заставили его добровольную сдачу оформить.
— Жалко. А где Димка?
— За водкой пошел.
Димка вернулся и с водкой, и девушками. С медичками. С тремя большеглазыми первокурсницами, забившимися поначалу в угол. Но после первых стопок они осмелели, стали громко смеяться и стрелять глазками.
Андрей опохмелился, и ему полегчало. Вчерашний день потихоньку складывался в голове, как пазл. Он пошарил по карманам, выгреб какие-то жалкие копейки… Развел его Колян вчера, напел, каким взрослым и крутым он выглядит, скупая деликатесы и дорогую водку. Мутная злоба поднялась в нем, подступила к самому горлу. Исподлобья он оглядел компанию…
И сердце вдруг подпрыгнуло, толкнулось изнутри о ребра… Одна из девушек мучительно была похожа на Аленку. И он не мог на нее смотреть. Очень хотелось, но не мог. Андрей нервно закурил.
Вместе с Аленкой они двое суток бегали и искали щенка. Вместе с Аленкой покупали все, сразу ставшие любимыми, фильмы и диски. Вместе с Аленкой в комнате появились новые занавески и цветастая скатерть на столе, сразу превратившая общажную комнату в его дом. Только у Аленки была такая тонкая шея и такие красивые коленки, и только она умела так хитро смотреть на него, забавно морщить нос и заразительно смеяться без повода, просто потому, что жить — хорошо. И рядом с ней ему на самом деле было хорошо.
Андрей посмотрел на медичку. Едва докурив и затушив окурок, он автоматически нашарил на столе свою пачку, помедлил и снова закурил. Думал, уже забыл Аленку, думал, уже отболело все, отошло. Ан, нет. Фигушки. Как бы не так. Кто-то из ребят сказал тост, вместе со всеми Андрей выпил.
Девчонка сама смотрела на него. Поглядывала. Хмельное веселье накатило на Андрея. “Чего смотришь, чего? — мысленно заговорил он сам с собой. — Раскраснелась уже. Взять бы тебя за руку, да и увести отсюда. Знаю, что пойдешь. Думаешь, на край света поведу? Не-ет. Нет, дорогуша. А пойдешь”. Захотелось и правда взять ее за руку и увести, утащить в какую-нибудь пустую комнату, куда-нибудь в сушилку и сразу, не разговаривая, не глядя, завалить на кровать. Почувствовать свою власть над этой, как будто над той. Больно, больно-то как!..
Он вышел из общаги и пошел, не разбирая дороги, куда глаза глядят, тихой безветренной майской ночью. Бродил бесцельно по каким-то чужим дворам, пока не остановился в изнеможении, не выспавшийся, уставший, как загнанная лошадь, в каком-то тихом переулке.
И услышал странный звук.
Как будто вокруг что-то мерно щелкало. Что-то текло — как невидимая река, неосязаемая, потусторонняя река. Звук был необычным и завораживающим, и он стоял, не смея пошевелиться, чтобы не спугнуть наваждение.
И понял. Кругом были тополя, и с нежных новорожденных листиков сыпались отслужившие свое время почки. А он все слушал и слушал, и не мог наслушаться, не мог оторваться. И до того ему вдруг стало хорошо, стало так легко…