Теперь Татьяна схватилась за голову: подруга была права. Но вместо того, чтобы попросить прощения, она выскочила из квартиры, громко хлопнув дверью, и, как ей казалось, навсегда.
— “Не смей”! — передразнила Лариска, обращаясь к пустоте. — Кто я, что я? Я мечтала о квартире, о своем жилье. Ну, получила я ее — и что? Что осталось — посадить сына? Я думала, я буду радоваться. А мне тошно. Я не знаю, зачем я живу. А ведь мне еще проще, чем другим. Меня профессия оправдывает — я же людям служу, я врач! Да, я постоянно говорю гадости о хирургах. Потому что я — хирург! Я всю жизнь мечтала делать сложнейшие операции. Отучилась в университете, закончила ординатуру, меня взяли в центральную больницу к известнейшему не только на наш город хирургу, а и на всю страну. И почему я сейчас не в операционной, а езжу на выезды, спасаю алкоголиков от белой горячки, ловлю сумасшедших?.. — Вот мои руки, — она протянула вперед руки, показывая, как если бы Татьяна стояла перед ней. — Они трясутся. Немного. Но достаточно, чтобы полоснуть скальпелем по артерии. И случайно убить человека. Вот так. Поэтому вечерами я или пью, или тащу в гости мужиков. И мне даже деньги не нужны — мне их не на что тратить: я ничего не хочу… А еще в детстве я музыкой занималась… Верила, что буду музыкантом, буду выходить на сцену…
Высказав все это в пустоту, она потерянно постояла так еще несколько секунд, не зная, что делать. Поискала по квартире спиртное. Не нашла. Включила телевизор, нашла вазянье и взялась за спицы. Но мысли прыгали, рука не слушались. И было тошно так, что хотелось умереть, или, точнее, хотелось чтобы все это закончилось, просто закончилось, как кончается спектакль: актеры раскланиваются, уходят за кулисы и на сцене медленно гаснет свет.
Но уйти было некуда, и свет не гас. Лариска физически не могла оставаться одна. Но ведь у нее подруг, кроме Таньки, не было. И тогда, как обычно, захотелось мужчину. Не секса, как такового, а кого-то живого теплого рядом, чтобы уткнуться носом… и забыть, забыть про все. Хотя бы ненадолго. Вытерла набежавшие слезы. Умылась. Бросилась звонить одному, другому… Но — странно — все были рады ее звонку, но у одного жена приехала, второй — на работе задерживался, третий — собирался на рыбалку…
Нервно хихикая, с безумным взглядом, она несколько раз пробежалась по квартире… Схватила газету с объявлениями, городской телефон и, сама плохо понимая, что творит, вызвала мальчика из агентства. Хоть в чужого, хоть в кого-нибудь — уткнуться носом, вдохнуть запах мужчины, почувствовать кожей его объятья. Растерялась, не зная, как это обычно бывает. Побежала было в ванную… Но остановилась на полпути — растрепанная, с красными веками, хлюпающим носом женщина без возраста, без лица, без имени, обхватившая сама себя за озябшие плечи.
А когда пришел мальчик — не смогла.
Положила деньги на стол:
— Ничего не нужно делать. Только — не уходи. Я прошу тебя.
И взялась — растрепанная, с опухшим лицом — за смычок.
Мальчик по вызову неловко притулился на краешке дивана и старался не смотреть на нее. Ему было стыдно
“Я — всего лишь твой сон.
И останусь — сном…
Как в ночи глухой — долетевший стон.
Мое имя — звук, отдаленный гром…
И — иду в ночи, как всегда — один…
Разум мне — слуга, совесть — господин.
Страшен, может, показался лик?
Это просто — ночь… я уже — привык…
Если Вам не понравилось стихотворение — лучше не отвечайте…”
Глава 12
В последнее время Андрей уже ничему не удивлялся. Ощущение было: он попал в большущий водоворот, и его затягивает, затягивает куда-то, непонятно куда. Если поначалу он еще, по привычке, пытался контролировать события, принимать какие-то решения, то сейчас уже оставил это безнадежное дело. Все выходило совершенно иначе, чем он задумывал, и даже — совершенно иначе, нежели должно быть по простой логике событий.
Это как в каком-то американском фильме была сцена: герои шли вдоль длинного забора, старательно обсуждая, как им решить какой-то важный жизненный вопрос, и только они все распланировали, как миновали надпись на кирпиче: “Life is what happens then we are making our plans”. Тогда это все позабавило Андрея, но сейчас, к своему ужасу, он все больше и больше чувствовал на собственной шкуре, что все
это — именно так и есть. И, что еще ужаснее, что иначе и быть не может. Что человек — это не более чем пешка, что управление своей жизнью — всего лишь иллюзия, что свыше есть кто-то, кто и разыгрывает всю эту игру, называемую в просторечии жизнью, а ты только следуешь его указаниям.
Поэтому Андрей совершенно не удивился, когда на пустой улице за его спиной раздался голос: