А неделю назад я встретила тебя у памятника Кирову. И мы пошли к тебе. А ночью я проснулась и вдруг остро, с ошеломляющей ясностью поняла, что я — дома. Что вот он — мой дом, и не было никаких двух лет, и ты уехал только вчера, а сегодня вернулся, и все так же пахнешь растворителем и красками”.
Все это Лариска хотела сказать Федору. Но день заканчивался, и начинался новый, заканчивался — начинался, и каждая минута была наполнена таким всепоглощающим смыслом — поход Федора в магазин, ее приготовление обеда, совместный выезд на озеро с чайками и соснами на берегу — что разорвать эту цепочку счастливых мгновений не было никакой возможности и, казалось, никакой надобности. И Лариска об этом молчала. О некоторых вещах гораздо приятнее молчать, чем говорить.
Лариска вернулась со смены измотанная, но это была такая мелочь рядом с огромным всепоглощающим счастьем — прийти вот такой усталой домой к тому особенному мужчине, которого ты ждала всю жизнь. Распахнув дверь, она жадно втянула носом родные запахи их теперь уже общего дома. Прислушалась — в ванной тихо шумела вода, на кухне — сам с собою разговаривал телевизор.
Она переоделась, разогрела заботливо приготовленный Федором ужин — вода все также шумела. Но дверь в ванную комнату не была закрыта, и это был их знак — заходи, составь мне компанию. Лариска взяла на кухне табуретку, зашла и уселась во влажном пару рядом с ванной. Федор, сидя в пене, намыливал мочалку. Засучив рукава, она взяла ее у него из рук и принялась мыть его, как когда-то в детстве мыла ее мама: молча, деловито, как посуду, но вместе с тем с какой-то необычайной нежностью, как будто она была каким-то сокровищем, дивной, чудом сохранившейся вазой, и мать страшно боялась ее разбить.
Обычно все эти помывки заканчивались одинаково: Федор затаскивал сопротивляющуюся и верещащую Лариску к себе в ванну. И вспомнилось сразу: когда она мылась, так же не закрывая дверь на защелку, он мог неожиданно влететь в ванную, схватить ее, мокрую, мыльную, и утащить на кровать. И такие радостные были эти минуты — со щиплющим глаза шампунем, мочалкой, которой она шутя отбивалась от него, и необычайной, проникновенной близостью между ними.
Но сегодня настроение у него было совсем другое, а поскольку настраивались они друг на друга моментально, но и Лариске было не до игрищ. Он сидел, задумавшись, обхватив руками коленки и пристроив на них подбородок, она — думая о том же самом — бережно терла ему спину под аккомпанемент вытекающей из ванны воды.
Потом она принесла чистое полотенце, тщательно вытерла его и завернула в халат. Он сел на бортик ванны, спиной к ней, она — рядом на табуретку. Она ласково потрепала его полотенцем по волосам, вроде бы вытирая, и опустила руки. А он сидел рядом, но был такой одинокий, такой далекий и вместе с тем — такой родной, с таким знакомым загривочком, ложбинкой между лопатками, куда так удобно утыкаться носом во сне…
Не выдержав, она притянула его к себе, и он легко, как будто только этого и ждал, передвинулся с бортика к ней на коленки. Она обняла его, уронив мокрое полотенце на пол и не заметив, а он вжался в нее, положив руки поверх ее рук: большой голый мужчина, разменявший пятый десяток, а потому с брюшком, нелепо тощими ногами и редеющей шевелюрой на коленках у маленькой в мокром халате женщины с большими детскими глазами и уставшими женскими руками, неумолимо выдающими возраст. И уже больше ничего не существовало в этом мире: ни ванной комнаты, ни квартиры, ни города; не было ни больных, ни здоровых людей, не было ни горя, ни счастья — только спокойный полет планеты по орбите и двое — мужчина и женщина — приникшие друг к другу и на мгновение обретшие покой.
“Privet Tatyana!
Jalka chto mi stoboipoznakomilis nimnochka pozna.. ya bil v Rossii 14–17 marta na seminar. Teper tolka priedoi oktyabr. Svobodnoe veremya mala, no ya mnogo chitau i chtau.. ochi loblo xodojestvenoe literatrora — Tolstova, Torginev, Chexov, standal, Balzak, RomanRolan,Herman Hesse i Milan Kondra.
Ya kajdi den malo govoru lodiam i mne eto ne hvataet….Ya ni mogo pisat na roskom bokve
potomochto net o menya ruski redakter,no ti mojesh pisat na roskim bokvami..ya mogo chitat.
Bila ti za granitsa?Pichi svoi nomera..pozvaniu pogavarim…poka.
Alvand Hamedan”
Глава 15
Татьяна простудилась.
Сидела безвылазно дома, ставила на ночь горчичники и не успевала менять носовые платки. Но, несмотря на физические страдания, на душе у нее было легко. Вся эта нелепая истеричная поездка казалась ей не более чем страшным сном. Внутри где-то она все же чувствовала, что что-то в ней изменилось, но боялась спугнуть это ощущение.