Пришла племянница Чугунковой — плотная, грудастая Шура, а с нею — рябоватый, почти безбровый мужчина в кителе и фуражке речника. Она держала на руках пухленькую девчушку, он вел уцепившихся за его пальцы двойняшек. Детишки сосали розовых петушков на палочках.
Павел Николаевич нисколько не смутил пришедших, не помешал им, будто он был не гостем, а близким родственником. Шура, на редкость оживленная, сияющая, вынесла из дома корзинку с игрушками и устроила детей на песочке под яблоней, а сама ушла переодеваться. Мужчина же, как только снял фуражку и присел, сразу заговорил о своей работе, о том, что мелеют в стране малые реки и что Лузьву непременно надо спасать, иначе зарастет камышом и кустарником. Лишь когда проходила к плитке или в сарай принарядившаяся Шура, он на секунду сбивался с мысли, смотрел на нее радостно-блаженными глазами. Они как бы переговаривались взглядами о чем-то важном, понятном только им двоим и никому больше.
Татьяна Ильинична принялась было собирать на стол, загремела тарелками, но племянница и речник от ужина отказались, так как поели в чайной, к тому же им и в кино пора.
— А вот от холодного кваса не отказался бы! — сказал хозяйке мужчина, уже надев фуражку.
— Есть у меня и квас! — подхватила Татьяна Ильинична, и по ее тону было понятно, что она рада за племянницу.
Шура тотчас же сбегала в погреб — откуда только у нее и проворство взялось, у медлительной и степенной. Речник, покряхтывая от блаженства, попил прямо из кувшина, похвалил квасок. И по тому, как он уверенно сидел и разговаривал с Павлом Николаевичем об обмелении Лузьвы, а теперь держал кувшин, чувствовалось, что он действительно человек обстоятельный, серьезный и что женщина может на него во всем положиться.
— Так мы, тетечка, пошли, — сказала Шура, увлекая речника со двора. — Присмотрите тут за моим детсадом.
— Да уж идите, не беспокойтесь! — отозвалась Татьяна Ильинична, выпроваживая их за калитку.
Павел Николаевич увидел, как на улице речник взял Шуру под руку и они пошли неторопливо, гордые, полные собственного достоинства.
— Ну, а где ж они будут жить? — спросил он хозяйку, когда та уселась с ним ужинать.
— Да где ж еще — у меня, конечно! — промолвила она спокойно, как о деле, давно решенном. — Дом-то у меня большой, мебель есть. Пущай живут. Мне-то будет с ними веселей.
— Не пожалеешь ли? Сейчас ты полная хозяйка, а то ведь придется уступить права им, племяннице и речнику.
Татьяна Ильинична махнула рукой:
— А чего там! Не брать же мне свой дом в могилу? Пущай живут, лишь бы жили в мире да дружбе.
Павел Николаевич согласился с ней. Он оглядывал крыльцо, двор, сараи и думал о том, что вот и не пропали зазря труды и усилия этой женщины, все обрело свое оправдание.
Ему вдруг стало легко, свободно. Он поднялся и стал прощаться с хозяйкой. Она, как всегда, приветливо сказала:
— Заглядывай, коли тебе нравится у меня!
Внезапно скрипнула калитка — во двор вошел Трубин в своей неизменной соломенной шляпе. Он был озабочен, расстроен, как человек, попавший в беду. Хозяйка приняла его сдержанно; он сделал вид, что теперь ему не до прежних обид, он выше этого, и привело его к ней дело, только дело.
— Ищу вас, Павел Николаевич, повсюду, — сказал он, как обычно, вежливо-внушительным голосом. — Спасибо Шуре, встретились в клубе. Она и сообщила, где вы.
— Зачем я понадобился? — спросил председатель, почему-то глядя не на Трубина, а на игравших под яблоней детишек.
— Неприятность, проблемка возникла, Павел Николаевич.
— Ну давай выкладывай свою проблемку.
— Пастух Федор Игумнов, знаете ли, того…
— Что же с пастухом?
Татьяна Ильинична, убиравшая на крыльце посуду со стола, насторожилась, но вмешиваться в разговор мужчин не решалась.
— Эй, ребятки, не засорите друг другу глаза! — крикнула она двойняшкам.
Трубин тоже посмотрел на детей, потом перевел взгляд на председателя и озабоченно заметил:
— Детсадик пора нам расширять. Рождаемость в Гремякине заметно возросла. По району первое место держим. А что будет через пять-шесть лет?
— По генплану и новый детсадик предусмотрен, — нехотя сказал Павел Николаевич, дивясь, по обыкновению, наблюдательности Трубина, его умению подмечать необычное в жизни. — Так что же с пастухом Игумновым?