Какие страшные события! У отца Лаврентия в голове все кружится, вертится. Воображение рисует страшную катастрофу мира… “стихии, разгоревшись, разрушатся… земля и все, что на ней построили, сгорит”… Как это? Какой силой? И вдруг разум начинает философствовать.
Отец Лаврентий недавно читал, что люди на планетах: Луне, Марсе, Венере и др. хотят установить ядерные и водородные центры. Если они это скоро устроят, то довольно будет какому-нибудь безумному душегубу нажать одну маленькую кнопку управления — и весь космос вспыхнет, все небо загорится, земля обуглится и… всему конец… “Но ведь это — человеческая рука, — думает отец Лаврентий, — а тогда Сам Господь Своей Божественной силой все сокрушит”… И опять разум путается, немоществует в голове его…
“… Впрочем, мы, — читает дальше отец Лаврентий, — по обетованию Его, ожидаем нового неба и новой земли, на которых обитает ПРАВДА” (2 Петр. 3, 13). Здесь батюшка прослезился, глубоко вздохнул, перекрестился и облегченно сказал: “Твори, Господи, на нас волю Твою Святую! Аминь”.
СВЯТОЙ ИОАНН БОГОСЛОВ
Возлюбленные! Будем любить друг друга, потому что любовь — от Бога (1 Иоан. 4, 7).
С отцом Лаврентием случилось событие, после которого он никак не мог читать о святом Иоанне Богослове. Не раз пытался он взять книгу в руки, но помысл сурово обличал его душу.
Дело в том, что отец Лаврентий на клиросе поскандалил с иеродиаконом М. Все получилось из-за пустяков. Отцу Лаврентию хотелось пропеть “Трисвятое” в минорном тоне. Это отвечало его настроению. А иеродиакон М. запротестовал и запел “Трисвятое” в мажорном тоне. После службы отец Лаврентий сказал иеродиакону М.:
— Ну, что ты, отче, все поешь в мажоре? Иль тебе всегда очень весело?
— Эх ты, батюшка отец Лаврентий, — ответил отец иеродиакон, — и ты еще не понимаешь меня?!
— Да как же тебя не понять? Поешь ты все песнопения в веселом стиле, значит, очень весело тебе живется. А вон верующие идут в церковь поплакать о грехах своих и излить скорби жизни, которых так много у каждого накопилось.
Иеродиакон М. посмотрел на отца Лаврентия, вздохнул так глубоко, будто он вез целый воз на себе, и сказал:
— Оттого-то, милый батюшка, и пою в мажоре, что душа моя незримо рыдает, как сиротский ребенок. И вот, чтобы совсем мне не кануть в бездну уныния или отчаяния, пою Богу моему так “доньдеже есм!”
Отец Лаврентий видел, как отец иеродиакон тайком смахнул две крупные слезники, а сам не показал и виду, что расстроился.
— Ну, хорошо, — сказал примирено отец Лаврентий, — ты стараешься поднять свое настроение. А как же наши богомольцы? Ведь они соблазняются таким пением?!
— Думаю, что нет! — ответил отец иеродиакон. — Если кому поплакать, то он поплачет, а если кто унывает, тот приободрится и повеселее станет измученной душе.
Лаврентий в душе не мог не согласиться с правдивостью доводов отца иеродиакона и пришел в свою келью очень расстроенным.
“Эх ты, да еще духовник! — укорял он себя. — А душу своего ближнего не мог понять! Какой же ты духовный врач больных душ человеческих!? А они доверчиво идут к тебе в надежде получить исцеление”…
Отец Лаврентий до того разобиделся на себя, что ходил по келии сам не свой. “Духовник, духовник! Врач духовный! — корил он себя безпощадно. — А страдающую душу брата не понял! Не прочитал ее прикровенных страданий! Эх ты! А еще потихонечку в душе кичишься: я, я, ко мне идут больше, чем к другим духовникам”…
Наверно, отец Лаврентий не скоро бы отстал от себя, как вдруг в открытое окно келии влетела большая муха. Она набросилась на отца Лаврентия и стала его мучить: то сядет на голову, то на щеку, то в ухо метит, то — в нос… Отец архимандрит долго терпел такую напасть. Он вроде пытался бы и стукнуть назойливую муху, но она всегда была на страже, и малейшее движение — она сгинет и нет ее. Чтобы не совершить напрасного кровопролития, отец Лаврентий открыл окно и хотел выгнать муху на улицу, но не тут-то было! Муха забралась на самый потолок, и с высоты невозмутимо смотрела на батюшку. “Вот сатана — то! — подумал Лаврентий. — Ведь соображает не хуже человека!”