Кривя рот и стараясь набрать в себя как можно более воздуха, Столбушин тяжко упирался еще могучим плечом в тонкое перильце крыльца и глядел прямо перед собою. И огромные приземистые постройки амбаров, куда десятками тысяч пудов накопляли хлеб, казались ему сейчас враждебно оскалившимися, злыми животными, готовыми пожрать и его самого. Легкими и нежными прикосновениями платка Валентина Михайловна старалась отереть капли пота с его выпуклого рябоватого лба. А он сердито думал:
«Захочу — и предам вас пламени! Не сожрете!»
Валентина Михайловна спросила:
— Ты о чем?
Он подумал и сказал:
— Как ты думаешь, есть на небесах заповедные скрижали? Ты ученее меня!
Валентина Михайловна вздохнула:
— Я не знаю, — ответила она не сразу и точно чего-то пугаясь.
Столбушин упрямо уставился глазами в землю.
— И ученым и неученым — всем одна цена, — сказал он наконец сердито после долгой паузы.
Ираклий, топыря чопорные бакенбарды, почтительно глядел на хозяев из окна кухни.
На синем вешнем небе выглядывали звезды. И они говорили Ираклию одно, Валентине Михайловне — другое и Столбушину — третье. И все трое считали их золотые слова за непреложную истину. Но у всех трех ясно назревало неуловимое, как вешний пар, предчувствие чего-то надвигающегося.
Земский врач приехал только в одиннадцать часов, когда все небеса, от края до края, исписала незнаемыми золотыми гиероглифами чья-то неведомая рука. И, соскакивая с земской тележки, разминая натруженную постоянными разъездами поясницу, врач все же успел прочесть в этих золотых письменах:
«Надо трудиться! Ох! Ох!»
И пошел в дом.
Маленький, худенький и подвижной врач, с красными веками и с красными костлявыми ладонями, долго и внимательно обследовал Столбушина, переворачивая так и этак его грузное тело, выслушивая это тело, выщупывая и выстукивая. А затем сел к столу писать рецепт. И, набрасывая кривые строчки, беспечно переговаривался с Столбушиным:
— У вас не что иное, как запущенный катар. Это не суть важно, но все-таки нужна большая осторожность в пище. Старайтесь есть только жидкое. А там мы посмотрим! Увидим, сказал слепой! Да! Да! Ха-ха! А почем вы платили в этом году за хлеб? Да вы не бойтесь, голубчик, зачем вы глядите так встревоженно?
Однако он постарался уложить Столбушина в постель. И когда врач остался с глазу на глаз с Валентиной Михайловной, его лицо стало сразу же озабоченным и строгим:
— Вам надо, и поскорее, — сказал он ей, — свозить супруга в Москву, показать знаменитостям! Мы — люди маленькие, темные…
— А со Степаном что-нибудь серьезное? — спросила та.
— О, да!.. Очень…
— Что такое именно? — Лицо Валентины Михайловны побледнело.
Врач прислонился к нетопленной печке, точно согревая руки:
— У него без всякого сомнения вещь чрезвычайно страшная…
— Что именно?
— Рак желудка, — произнес врач шепотом.
Валентина Михайловна привстала с кресла:
— Это неизлечимо?
— Никогда, — сказал врач тем же тоном.
— А вы не ошибаетесь?
— Признаки слишком ярки. — Врач качнул головою.
Валентина Михайловна снова опустилась в кресло, задела рукавом полоскательную чашку. И поморщилась от испуга. Врач подошел к ней ближе.
— Это с ним… скоро может окончиться? — шепотом спросила она, не рискуя назвать мужа по имени.
— To есть когда он может умереть? — переспросил врач. — Скоро ли? Затрудняюсь ответить; пожалуй, он может прожить, — ну, как вам сказать, — три года. Это самое большее. — Слова врача звучали сухо, как страницы перелистываемой книги.
Валентина Михайловна поставила локти на стол. И из ее красивых серых глаз выбежали медленные слезы.
— Что делать, — вздохнул и врач.
После отъезда врача она долго сидела одна в столовой у раскрытого окна и все думала, думала о чем-то печальном и глядела на небеса, на сад и на реку. И вокруг нее будто звучала песня, грустная, но для нее не безнадежная.
«А ты будешь еще жить, — говорила ей эта песня. — И жизнь разве же это не счастие?»
Между сизыми облаками, как грустный бледнолицый рыцарь, встал месяц. Она плотно затворила окно столовой и тихо пошла спать.
Но ей не спалось. Телу было жарко в постели, а сердце томили холодные, грустные сны. И в ушах точно все еще звенела меланхолическая песня. Кутаясь в одеяло, она думала: «Он умрет через три года, через три года. А может быть, ранее. Когда? Через год?»
Ей было жалко мужа, и страшно было сознавать, что этот спящий с нею в одной комнате человек, такой большой, плотный и сильный, обречен уже на смерть.