«Инструкция Военно-революционному трибуналу»:
«Военно-революционный трибунал дает отчет и ответственен за свои действия перед Армией партизанского фронта».
И дальше — наказания:
«За невежливое обращение…» «За пьянство — идти пешком 30 километров за конным отрядом…» «За разврат…»
«За клевету — наказание, какое грозило оклеветанному лицу.
За мародерство — от 1 года заключения до смертной казни.
За самосуд — от 3-х лет до смертной казни.
За изнасилование — смертная казнь.
За небрежное отношение к вверенному оружию — до 30 суток гауптвахты.
За распространение ложных слухов и паники — до смертной казни.
За самовольный уход с поста — до смертной казни.
За оставление товарища в бою — смертная казнь…»
Смертная казнь, смертная казнь, смертная казнь…
Обе инструкции подписаны: командир отряда, комиссар…
Потом: «Армейским советом одобрено». Председатель совета… секретарь…
Нет, это еще не «sponte sua, sine lege». И Леша так думает, наверное. Перевернула обратно страницы: «Любовь к людям, сострадание и помощь беззащитным… в каждом действии… удерживать от злых поступков…»
— Твоим «учителям с сухим сердцем» я прочитала бы эти инструкции…
— Как живем-работаем, девчатки? — в толсто подшитых пимах Николай Николаевич вошел неслышно. — С нашей Узловой поздравляю. — Взглянул на Викторию: — Теперь, дочка, скоро. Да вы сидите. Сидите! — Взял от стены стул и сел у стола сбоку. Тяжело положил руки на стол. — Я ж ненадолго.
Батько, батько. Все мышцы на лице сквозь кожу просвечивают. Анна Тарасовна вчера: «Прибежал до дому на яких два часа — так бы поспать, отдохнуть, а — нет! Костылик новый Петруську налаживал. И все рассказуе, рассказуе… Дурный наш батько». А по правде-то гордилась своим «дурным батьком».
В эти напряженные дни, в толчее дел и людей, был жесткий, далекий — и подойти не посмеешь. А сейчас навалился устало на стол, взгляд и голос — будто с хлопцами своими дома. И даже притулиться можно к этому батьке.
— Завтра, Наталка, с учителями разговор? — Усмехнулся, прикрыв один глаз. — Так-так.
Каждый раз старалась понять, какие слова, какие оттенки в этой его присказке. Сейчас это: «Крепись, дочка».
— Владимир Ильич очень ясно сказал: без старых офицеров мы не могли бы создать свою армию. И не можем строить свое государство без знаний. Иначе сказать — без интеллигенции, без специалистов. Кто родину честно любит, рано ли, поздно ли к нам придет. Но без крепкого окружения и крепкой товарищеской помощи толку нам с них будет мало.
Он взял карандаш и обрывок бумаги.
— Учительское дело — не простая арифметика. В общем сказать, работа задушевная, из-под палки ее не сработаешь. А люди шарахаются, пугаются: как же — «весь мир насилья мы разрушим до основанья»? Значит, злоба нас ведет, обида, и мы так подряд и будем крушить все без разбора.
Он говорил не спеша, останавливался, что-то рисовал на обрывке и сосредоточенно думал, иногда взглядывал на Викторию и Наташу. И был уже опять не домашний, но и не тот далекий, к которому не подойдешь.
— В смертной схватке, когда за самое желанное, кровное бьешься, правда, злоба приходит, аж в глазах темно. Да бьемся-то не для зла. Еще придумывают про нас, что прежнюю науку, искусство, всю вообще культуру мы, как старье, на помойку. И станем свою таблицу умножения сочинять, прогоним, значит, в дворники ученых профессоров и также опытных артистов, музыкантов. А поставим молодых неучей — кто во что горазд. — Помолчал батько, прищурясь посмотрел сбоку на свой рисунок. — Тебе легче — у самой образование, да мама под боком советчик. А мне бы Ганну мою рядом — за версту человека чует.
Он вдруг рассмеялся заразительно, как Петрусь, и они обе заулыбались, не зная чему.
— Меня тут ученый человек прямо-таки в дурака обрядил. Так-так. Борода благородная, белая, умная такая лысина, строгий, но ласковый. Представился: «Экстраординарный профессор-историк». Все революции от сотворения мира пересчитал, про девятьсот пятый год хорошо так рассказал, хоть сегодня его в партию принимай. И хочет для народа (бесплатно, конечно!) публичную лекцию прочитать о Парижской коммуне. Я обрадовался — идет к нам интеллигенция! — спасибо, говорю, пожалуйста! Только прошу тезисы дать. Он: «Лично вам? С восторгом!» И тут же из портфеля вынул, отдал, и такой довольный ушел. Мы тезисы посмотрели с товарищами — хорошо! И лекцию слушали, в кинотеатре «Иллюзион» собрали народ, — хорошо. Про Париж, про Коммуну так обстоятельно, ясно рассказывает, и отчего поражение: не было опоры в крестьянстве, и Париж был оторван от других городов, а Тьер с немцами договорился. Хорошо. И вдруг аллюром три креста: у Советов тоже нет опоры в крестьянстве, с юга и севера идут белые армии с помощью союзников, и Германия не сражена, — все это ведет к верной гибели большевиков.