Толстяк завершил один разговор:
— Так я тебя опять предупреждаю: проверяй, что за ним не торчит никто, кто случайно схлопочет ножом по башке.
Хотя толстяк был почти лысый, сзади свисала длинная косичка. Под глазами залегли темные мешки. Он шваркнул трубку, и под кожей забугрились мышцы, похожие на караваи хлеба. В другую трубку он заорал:
— Ну так херачьте в зоомагазин, купите ей аквариум, посмотрим, как она полезет в аквариум, только не забудь расписку с этой дуры взять!
Он тяжело выпустил воздух, словно жалея себя, глянул на Тамар и спросил, что она умеет делать.
Тамар сглотнула. Она умеет петь.
— Громче, не слышу!
Она умеет петь. Она три года пела в хоре. Соло. По крайней мере, было соло, подумала она про себя, до этой поездки в Италию.
— Мне говорили, что ты поешь на Бен-Йегуде. Это так?
Тамар кивнула. На стене за его спиной висели две старые фотографии. На них толстяк выглядел моложе лет на двадцать и боролся с кем-то — почти голый, красный, блестящий от пота.
— А чего? Из дома схиляла?
— Ага.
— Ладно-ладно, можешь не рассказывать. Мне плевать. Сколько тебе?
— Шестнадцать.
(Сегодня — шестнадцать.)
— Ты сюда по своей воле пришла? Да?
— Да.
— Никто тебя не заставлял приходить, да?
— Да.
Из набитого всякой всячиной ящика стола толстяк вытащил какие-то бумаги, тетради, порылся в них, извлек листок с бледно пропечатанными строчками, сунул Тамар. Она прочитала: «Я, нижеподписавшийся, имею честь заявить сим, что прибыл в артистическое общежитие господина Пейсаха Бейт Галеви по собственному желанию и без какого-либо постороннего давления. Сим торжественно обязуюсь уважать местные правила и подчиняться распоряжениям руководства».
— Подпиши вот здесь, — он ткнул толстым красным пальцем. — Имя и фамилия.
Минутное колебание. Тамар Коэн.
Пейсах Бейт Галеви прочитал, скосив глаза.
— Все тут вдруг становятся Коэнами. А ну, давай паспорт!
— У меня нет.
— Ну так какой-нибудь документ.
— У меня ничего нет. Я сбежала и не успела захватить…
Его огромная голова в сомнении склонилась набок. Помешкав несколько мгновений, он махнул рукой:
— О'кей. Пока что замнем. Теперича, так. Я могу предоставить тебе спальное место — комнату с кроватью, двухразовое питание, утром — чай с чем-нибудь, вечером — горячее. Деньги, которые ты заработаешь своими песенками, ты отдаешь в общежитие за жилье и жратву, а от меня получаешь тридцать шекелей в день на сигареты, водичку и мелкие расходы. Только я тебя по-хорошему упреждаю: даже думать забудь о том, чтобы меня кинуть. Спроси-ка, почему?
Тамар спросила — почему.
Толстяк слегка запрокинул голову и улыбнулся, дернув зубочисткой:
— Ты, сдается мне, девушка нежная и деликатная, так что лучше нам в детали не вдаваться, а вывод такой: Пейсаха не кидают. Мы друг друга поняли?
На какой-то миг перед Тамар мелькнуло то, о чем говорил Шай: молниеносная, почти неуловимая, но такая кардинальная перемена в Пейсахе.
— Не то чтобы не пытались. — Он растянул улыбку еще ровно на миллиметр, вонзив в Тамар холодный взгляд, проникший в самую ее душу, в самую темноту, туда, где пряталась ее тайна. — Всегда найдется умник, считающий, что именно у него первого выгорит энто дело.
Тамар увидела кучерявого паренька со сломанными пальцами.
— Но тот, кто попробовал, скажем так, больше не пробует. Ничего он больше уже не пробует.
Какие у него глаза, в ужасе подумала Тамар, что-то с этими глазами не так, они у него не связаны с остальным лицом. Она не знала, что бы такое сделать, чтобы прекратилась эта постыдная дрожь в ногах.
— Одеяло и матрас возьми в последней комнате, в конце коридора, там, где счетчики на стене, и подыщи себе комнату. Свободных до хрена. Вечером в девять жрачка в столовке на втором этаже. В двенадцать ноль-ноль — отбой и вырубается свет. Между прочим, что энто за псина?
— Это — моя.
— Ну тогда — все время только при тебе. Мне ни к чему, чтобы она тут кого-нибудь погрызла. Прививки имеет?
— Да.
— Ну а как насчет жратвы для нее?
— Я сама о ней позабочусь.
— Лады. А тебе объяснили, чё делать-то?
— Нет.
— Значит, потом.
Пейсах снова взялся за телефонную трубку, начал набирать номер, но остановился.
— Эй, момент, еще кое-что: ты употребляешь?
— Нет.
Только бы он не проверил рюкзак, подумала Тамар. Там у нее припрятаны пять доз, завернутые в колготки.