Все молчали, потупившись. Александр Васильевич Чесалов тоже смолк и, опершись локтями на стол, потирал лицо, вроде хотел умыться.
- Вот что, - снова заговорил профессор. - Давайте еще погоняем покрепче тот ИЛ, что из ремонта во фронтовых условиях. Все же там технология не та, что на заводе. Здесь, сдается, и надо искать неприятный гвоздь в стельке. Самолет, кажется, ваш, Виктор Васильевич? - обратился он к одному из ведущих.
Уткин встал.
- Да, Александр Васильевич. Мы его готовим. Основной летчик сегодня на комиссии, вместо него пойдет Адамович.
- Хорошо. Предупредите, чтобы внимательно: чуть заметит ненормальность в поведении самолета - сразу убрать газ, уменьшить скорость. Пусть будет крайне осторожным. Попробуем еще искать.
Чесалов встал, и все задвигали стульями, стали выходить.
Маневр предельно прост: в зоне на трех тысячах высоты свалить машину на крыло, чтобы сразу взять покруче угол. Газ полный и пикировать, наблюдая за скоростью. Интересно... Стрелка сперва, как бы ленясь, тронется по черному кружку. Потом пойдет веселей, и ручка управления станет упрямо, с нарастанием давить на руку. Чтобы рука не уставала, хочется упереть ее локтем в живот.
Если взять угол покруче, стрелка довольно скоро подберется к заветным цифрам: в обычных полетах ей с ними не приходится встречаться. Вот тут гляди - пора! Как это в знаменитых куплетах тореадора: "Твой черед настает! Пора, смелее... Ах!"
Вот именно. Сперва нужно только отпустить ручку управления, как бы снять упор с живота, и она пойдет к тебе сама. Машина, только что целившаяся в часовенку на холме, поведет носом вверх. Это перелом угла. А ты - взгляд на акселерометр (он у самого стекла, нарочно в поле зрения) и тащи ручку на себя, как бы она ни упиралась. Тащи так, чтобы упрямая, тяжелая стрелка указателя перегрузки добралась до пяти с половиной. Доберется - подержи. Тебя сожмет всего, будто поуменьшит росту, а машина затрясется и, чуть поводя носом, как под ударом хлыста, заторопится, станет выходить из пике. В стальном брюхе кабины дикий вой и рев резонируют страшно. Это максимальное напряжение, всего несколько секунд...
Когда сверху подползет горизонт - яркий свет и небо, - отпускай ручку вперед, а сектор газа подбирай к себе. Рев сразу поутихнет. Самолет запросится вверх, встряхнется весь, будто расправит крылья. Это на первый раз все: один режим окончен. Теперь можно боевым разворотом прямо с разгона пойти в набор по кругу. Снова зайти так, чтобы увидеть холм, часовню, и повторить все сначала.
Николай выбрал себе ориентиром старицу, изогнутую молодым месяцем. На огромном лугу поймы она очень заметна и чем-то ему приглянулась.
Уже несколько раз, навалившись с трехтысячной высоты, он пытается поддеть острым носом своего ИЛа старицу под рога.
Когда ручка с усилием идет на тебя, машина нервно вздрагивает, пошатывается, и Николай торопливо косится: налево, направо - на крылья. Они все те же. Может, ему это кажется - чуть заметно вспухают между нервюрами прямоугольники обшивки. И больше ничего. А впереди сверху уже ползет лес, за ним дымка горизонта. И постепенно бешеный озноб машины стихает.
"Давай еще!"
Отойдя поодаль, он подбирается к старице опять с набором высоты, в плавном развороте. "Месяц", затерянный в лугах, вспыхивает в какой-то миг сиянием. "Где я видел такой блеск? - подумал Николай. - Осколок зеркала в руках мальчишки? Росинка поутру?"
Он ждет с улыбкой: вот ослепит и погаснет - быстрое движение. Вновь высота три тысячи. Еще немного вперед и чуть довернуться... Так... Время...
Левая рука, оторвавшись ненадолго от сектора газа, спокойно поднимается, берет тоненькую хромированную ножку с шариком на конце и поворачивает ее на три щелчка. Электрочасы - они тут же, у борта слева, - побежали стрелочкой в ответ, засуетились: круг - пять секунд, круг - пять секунд... Теперь приборы пишут.
Пора! Николай глубоко вздохнул, кинул взглядом по сторонам, на старицу, что прячется под крыло, и, сказав себе: "Понеслись!", двинул ручку в сторону и вперед от себя. "Вот так... будет как раз... ему под самые рога!"
В таких полетах мы всегда настороже. Особенно сперва. Но вот один полет, другой - и как-то привыкаешь. Ждешь да ждешь, повторяя раз за разом, а ЭТОГО все нет. Мало-помалу острота восприятия, обостренность нервов притухают. Ко всему, видно, можно привыкнуть, даже к этим пикированиям.
И все же, как бы ни ждал, если ОНО явится, то вдруг. Все равно ошеломит, будто вся настороженность относилась не к тебе...
Бабахнет, как кирпич сверху.
Еще секундой раньше Николай видел свое крыло скользящим, разделяющим светотень горизонта наискось. Еще миг - и резкий треск пронзил мысль красной ракетой. Он метнул туда взгляд и увидел, как взламывается скорлупа обшивки. Как будто ее кто-то долбит черным клювом изнутри, и клочья взмывают назад... Фить!.. Фить!..
Мгновенный сон?
Николай встряхнулся. Нет, это не сон. "Перегрузка?" - взгляд его шаркнул по зеркалу бронестекла к акселерометру: "Пять и восемь".
Если бы кто-нибудь увидел его в этот момент! Да и он сам ужаснулся бы. Удивительно, что творит перегрузка: щеки, губы отвисли, складками кожа над бровями, скулы - как у мертвеца. В секунду из юноши - столетний старец!
Николай резковато двинул ручку. (Толкнула опасность, а рефлекс тут как тут. Долю секунды.)
"Спокойней! Скорей гасить скорость", - сказал он себе, а рука уже сработала, убирая газ. Теперь в кошмарный вой пикирования влилась еще стрельба мотора и жуткое оханье с крыла, как стон...
Черт побери!.. Раздевает на глазах! За первыми клочьями летели другие. Дьявольская силища рвала кусок за куском, обнажая каркас.
На все это от силы пять секунд... длиной с минуту.
Мозг так поспешает, что и секунды тянутся резиной. "Сделал как будто все?.. Теперь ждать!"
Вот уже рев заметно стихает - скорость гаснет. Вместе с ней ослабевает невидимая рука, бешено рвущая на куски обшивку.
Как зачарованный летчик смотрел на крыло. Под ним земля, и он ее не замечал до тех пор, пока она не пошла кругом.
"Это еще что за чертовщина?.. Вращение... Штопор?! Он... Так и есть!"
Стальная туша наклонилась к земле, круто буравит вправо. Ободранное крыло сразу выскочило из головы: земля, кружась, торопится навстречу.
"Что ж медлишь, выводи!" - и нога жмет на левую педаль. "Так... Ногу, за ней ручку вперед... и держать", - проверяет себя летчик.
Метнувшись еще с полкруга, ИЛ замер, будто на мгновение повис наклонно, и стал набирать скорость. Не давая ей разгуляться (остаток обшивки на живую нитку), летчик нежно потянул ручку на себя.
Этот прежде послушный его рукам ИЛ теперь дрожит в стараниях, в неуклюжих попытках поднять нос, но, раненый, не может и снова опрокидывается подломленным крылом навстречу земле.
Дела!
Не теряя времени, Николай вновь дает рули на вывод. Сознание остро, ясно; он кажется себе совсем спокойным, скорее удивлен: "Быть не может... Шалишь, бродяга!"
Когда же вторая попытка не удается и ИЛ в третий раз закручивается, будто подхваченный смерчем, пилот видит близко землю и понимает, что выводить можно в последний раз!
Этот миг, вспыхнувший ярче других, так и застрял в памяти на всю жизнь остановленным кадром. Не раз он возникал потом вместе с вопросом: "Почему я не выскочил с парашютом - было еще метров семьсот?"
Непостижимо. Лежа на диване, когда есть время просмотреть любой ход, лучшим кажется только прыжок! В ту же злополучную секунду мог быть сделан только один-единственный ход. И он его сделал твердо, без сомнения: остался в машине, будто прирос к ней. Решил вытаскивать сразу ее и себя.
И что особенно странно: то была не безрассудная игра "пан или пропал", а холодная и прозрачная мысль: "Скольжением влево, резким скольжением влево не дать взбудоражиться потоку на изуродованном крыле!"