- Сергей, ты?..
- Да, я.
- Ты что делаешь?
- Ничего.
- Так вот что... Я обнаружил случайно, сегодня день моего рождения. У меня собрались друзья. Я очень хочу, чтобы ты был. Приезжай.
- Приеду.
- Приезжай. Буду очень рад тебя видеть.
- Как тебя найти?
- Меня найти?.. Это вопрос... Пожалуй, я не сумею объяснить, позову Нину. Она все скажет лучше.
Он сам меня встретил и очень трогательно всем представил как лучшего друга молодости... И чувствовалось, что он как бы молодеет при мне на тридцать лет.
Я позвонил ему снова 1 января 1966 года, поздравил с Новым годом. Он поблагодарил. Сказал ему, что хочет или нет, но в день рождения буду у него и уже приготовил подарок - модель планера "Коктебель". "А вот и не будешь", - возразил Сергей Павлович. "Почему?" - "Потому, что я собираюсь лечь в больницу для профилактики... Потом, когда выйду, встряхнемся, но это будет чуть позже..."
Последний полет "восьмидесятки"Мы познакомились мальчишками - в первый месяц наших воскресных поездок на "Первомайку" под Сходней.
Помню, в жаркий день шла военизированная игра, и мы бежали вдоль склона в противогазах. Сейчас они, вероятно, много совершенней, но тогда, в тридцать первом году, подросток чувствовал себя в нем скверно. Дышать невмоготу. Резина прилипла к лицу и жжет. К тому же почти ничего не видно, то и дело натыкаешься на спины. Сквозь запотевшие стекла ребята напоминают марсиан.
Я пытаюсь сперва вдавливать пальцем аппендикс резинового носа и протирать изнутри стекла, но помогает это на мгновение. И тут как на грех налетела на меня смешинка: представил себе всю нашу группу со стороны. С пальцами, безуспешно действующими в резиновых носах...
Я поперхнулся, должно быть; искры посыпались из глаз. Толкнув кого-то, свалился сам. Кусты смягчили падение, под небольшим обрывом я шмякнулся на траву. Приходя в себя, стащил с лица резину и по шуму веток понял, что кто-то летит за мной. Я увидел желтый пригорок одуванчиков в цвету и обернулся. Рядом сидит парень и тоже трет мокрое и красное лицо. Мы улыбнулись друг другу. Я сказал:
- Извини, задохнулся...
- Я тоже... Ты из группы Михайлова?.. Я тебя знаю: у вас красная "итушка"... Меня зовут Валентин Хапов.
- А-а... - вспомнил я. - Ты у Романова... Это у вас в то воскресенье кто-то стал на нос, на попа?
- Нет, что ты!.. - Валентин рассмеялся. - Это у инструктора Врублевского.
- Как, с цаплей на кабине, желтая ИТ-4-бис разве не ваша?..
- Павла Врублевского... У нас такая же, только без цапли, и мы ее подломали на неделю раньше, но к воскресенью починили, и уже каждый сделал по пять подлетов!..
- Мы тоже в то воскресенье начали подлеты, - с гордостью сказал я, чтобы он не задавался.
Через четыре года Валентин Хапов уже был на "Первомайке" командиром отряда. Парню всего двадцать, а в его подчинении несколько инструкторов и с полсотни учлетов.
В тот год во Франции проходила международная авиавыставка. По окончании ее прямо из Парижа на "Первомайку", в планерную школу, прибыл один из советских экспонатов - великолепно отделанный планер-бесхвостка конструкции студентов Харьковского института. Прототип планера отлично летал на слете в Коктебеле, а этот, улучшенный, сделанный для международной выставки, должен был летать еще лучше.
До отправки за кордон планер, правда, не был испытан в полете, но это не смущало: испытания тогда проводились сжато: два-три полета - и вся программа, включая пилотаж. Так что и тут не стали терять времени.
Как старший, к делу первым приступил Валентин. Ему приходилось раньше летать на бесхвостках мало, но это не беда, коль есть умение, а "перца" сколько хочешь.
Взлетев на буксире, он сразу почувствовал, что отсутствие хвоста не мешает аппарату отлично слушаться рулей. На высоте Валентин отцепился от самолета и попробовал сперва виражить. Все хорошо...
"Ну что ж... Начну с петли", - решил он и, разогнав в крутом снижении машину, взял ручку на себя. Достигнув верхней точки петли, его планер вдруг застыл "на спине", и пилот повис вниз головой на привязных ремнях. Попытки Хапова закончить петлю с помощью рулей обыкновенным образом планер встречал бросками в стороны, вертел носом, будто отказываясь от неприятной пищи.
Кое-как выйдя из первой петли, Валентин решил, что допустил ошибку: "Должно быть, резковато начал..." На второй петле он приложил все старания, действуя очень нежно. Но... наверху все повторилось. Снова вышла не петля, а довольно нелепая фигура.
"Что за черт?.. Может, скорость ему нужна побольше. Прибавлю еще десять-пятнадцать километров".
И опять пошел на разгон. Но резкие броски планера только усилились; его закручивала неведомая сила.
Петли, как известно, заканчивают в том же направлении, что и начинают, а здесь он вывел планер совсем в другую сторону, снял с себя шлем, вытер пот и твердо решил: "Здесь что-то не так!.. Надо обдумать на земле, а пока - хватит!"
В остальном полет проходил совершенно нормально, и, приземлившись, Хапов рассказал инструкторам все, что заметил в поведении "летающего крыла", и особенно подробно остановился на петле.
Следующим должен был пойти в облет инструктор Абросимов, способный, но самоуверенный пилот. Валентин предупредил его не делать петель до консультации.
- Хорошо, - охотно согласился Абросимов и пошел в воздух.
Набрав достаточную высоту, Абросимов - это было хорошо видно с земли - отцепился над "Т" и, не успел самолет как следует отойти, тут же ввел планер в крутое пикирование, а затем пошел в петлю. Картина была вся как на ладони. Планер как-то застыл в положении на спине, перевернулся через крыло, юркнув носом, и быстро заштопорил. Вращался он почти плоско, напоминая падающий кленовый лист... В такт виткам поблескивал фюзеляж. Он падал, сносимый ветром к железной дороге. Кто-то сказал как бы про себя: "Плоский штопор..."
Слово это страшное. Все невольно засуетились: "Не выходит!.. Не прыгает!.. Ниже!.. Ниже!.."
Хапов зачем-то считал вслух витки:
- Тридцать три, тридцать четыре... тридцать девять...
Еще несколько секунд, и, продолжая штопорить, планер скрылся за деревней в районе железнодорожной платформы. Упал, сомнения не было, да еще на рельсы, - так казалось издали. Все бросились туда что было сил...
Он лежал метрах в ста от железнодорожного полотна. Только что прошел поезд, и вокруг собралось много любопытных. Умиротворенный планер лежал на земле и с виду как будто был невредим. С поездом приехали начальник школы и комиссар. Планер будто подгадывал встретить их с неба.
Ко всеобщему удивлению, Абросимов остался цел. Сильно испугался. Стоял перед начальством дрожащий, словно все еще между жизнью и смертью.
Оказывается, при постройке планера были допущены отступления - не выдержана так называемая "крутка" крыла, - и ждать от него иного поведения на петле было нельзя. За самовольство Абросимову досталось, конечно.
История тем любопытна, на мой взгляд, что в какой-то мере отвечает на вопрос: всякий ли смелый летчик может стать испытателем?..
В дождь вся природа плачет. И самолеты тоже. Особенно печальным мне показался этот, на краю аэродрома. Я обратил на него внимание, проезжая на "козле" вдоль рулежной дорожки. Четыре крестовины винтов, тусклый блеск дюраля. Ветер рвет брезент, и мокрый угол его хлещет самолет по шее. С передних стекол, как из глазных впадин, струится вода...
Давно снят с него технический состав, не видно и охраны.
Войдя в летную комнату, я сказал Хапову:
- Там, у колючей проволоки, я видел твою "восьмидесятку". Плачет.
Валентин хмыкнул:
- Пусть плачет, с ней уже все.
- Вот как?
Он спросил лукаво:
- В каком ухе звенит?
- В левом, - улыбнулся я.
- Правильно. Дай закурить.
- А как же с ней, - не унимался я, - с "восьмидесяткой"?
- Упустила время. Понимаешь, ей уже на пятки наступали стреловидные крылья, турбовинтовики...