По залам нас сопровождал голландский профессор, срок его пребывания на Яве в этом году истекал.
— Просто этим молодым людям Париж ближе, чем их собственное средневековье, — ответил он на наши несколько удивленные вопросы.
— Но ведь то, что вы называете средневековьем, — возражали мы, — существует сейчас. Почему молодых яванцев не учат в первую очередь видеть то, что происходит у них на родине? Не угрожает ли им опасность совершенно оторваться от своего народа? Ведь авангардизм в искусстве имеет смысл, только когда оно является авангардом собственного народа.
Подчеркнув, что он не намерен вести политическую дискуссию и будет касаться только вопросов ремесла, профессор не сдавался:
— В каком направлении должен я, по-вашему, вести своих учеников? Традиции их собственной страны, да и Востока вообще, мистические, полные давно установившихся религиозных символов, с тенденцией однообразной декоративности. Любое подражательное искусство, без которого в школе нельзя обойтись, будет по сравнению с ними казаться чуждым, западным. Нам не в чем оправдываться. В сущности школа обучает лишь технике современного искусства. А как ученики используют ее впоследствии, став самостоятельными художниками, — это их дело.
— Разве только их дело? — покачивали мы головой, — А разве это не дело их народа тоже? Простите, стоит сказать «народ», и вам мерещится политика. Поэтому скажем так: разве это не дело потребителей продукции их ремесла? Будут ли эти молодые люди знать- спрос своих потребителей, если сейчас они поворачиваются спиной к зрителям и учатся у своего учителя тому, что делают художники в Париже для совершенно другой и часто лишь воображаемой публики?
— Мы учим их рисовать, а не обслуживать потребителей, — пожал плечами профессор.
— Отлично, — согласились мы. — Линия во всем мире остается линией. Но рисунок, образованный из этих линий на Яве, мог бы быть не таким, как в другом месте. Быть может, мистическая или декоративная традиция Азии не так уж плоха, как вы утверждаете, и, быть может, найдутся в искусстве местные элементы, при изучении которых ученикам не грозил бы такой полный отрыв от собственного прошлого?
— А как поступаете вы, чехи? — ответил нам профессор вопросом на вопрос. — Вот, например, вы ввозите сюда машины для изготовления обуви. Интересуетесь вы тем, как делали здесь обувь раньше, или привозите точно такие машины, какими пользуетесь в далекой Чехословакии?
— Человеческие ноги в обеих странах одинаковые и машины могли бы быть одинаковыми. Различны потребности этих ног. Вы, конечно, не думаете, что на Яве могут кому-нибудь понадобиться чешские теплые комнатные туфли или зимние ботинки. Поэтому здесь будут подобными машинами изготовлять другие виды обуви. А в живописи дело обстоит с этими другими видами еще сложнее. Неужели же вы считаете, что яванские художники должны рисовать точно так же, как мы, потому что мы ввозим сюда бумагу и карандаши?
Профессор улыбнулся и выложил свой главный козырь:
— А почему бы здешним художникам не рисовать точно так же, как вашим, если они решат это делать? Я бы им не препятствовал. Разве они не свободны?
Ну да, свобода искусства в качестве последнего аргумента. Это мы уже не раз слышали. Почему бы человеку не делать того, что он случайно захочет?..
А разве человек обычно может делать то, что ему случайно захочется? И что представляет собой это пресловутое «случайное» желание, особенно в искусстве? Случается ли, что человеку вдруг захочется сделать статую из вина или картину из тумана? Такая фантазия обычно у художника не возникает даже если источником ее является самая поэтичная идея, — потому что одна из первых предпосылок его работы — знание материала, любовь к нему, знание требований, предъявляемых самим материалом. Это само по себе значительно ограничивает «свободу» решения. Кроме того, художник не только работает на определенном материале, но и сам из какого-то материала создан. И его происхождение, модифицируемое определенной средой, ограничивает «свободу» художника. Я познакомился как-то с одним человеком из австрийского города Граца, который вбил себе в голову, что в точности усвоит почерк типичного англичанина, его манеру одеваться и вести себя и вместе с тем останется тем, чем был, то есть австрийским школьным учителем. Более забавного героя для юмористического романа я не встречал.