ГАМЕЛАН, ВАЯНГ, ДАЛАНГ
Пора поговорить о гамелане. Ибо весьма возможно, что дурманящую атмосферу, когда исполняются яванские танцы, создает не столько обаяние женщин, сколько музыкальное сопровождение.
Но описать звуки оркестра гамелана еще труднее, чем описывать движения танцовщиц. Может быть, мы дождемся дня, когда вместо печатного описания путешествия выпустят магнитофонную пленку и покажут на карманном экране стереоскопический фильм, который будет рассказывать, петь, играть, а, кроме того, может быть, и благоухать. Тогда автору достаточно будет произнести слово «гамелан», и раздадутся те невероятно сложные, гулкие, гудящие, пульсирующие, вибрирующие, барабанящие звуки, которыми этот оркестр потрясает своих слушателей.
Если бы я должен был для обозначения звука гамелана выбрать одно слово из шкалы «красивое — безобразное», я оказался бы бессильным. Я сказал бы, что это нечто неземное, а вы уж сами определите, что это такое. Впрочем, помогу вам еще немного. Говоря о неземных звуках, я не имею в виду ничего религиозного. Я хочу лишь сказать, что гамелан не передвигается по земле ритмичными шагами, к которым мы привыкли в западной музыке, и вообще не напоминает ни один из естественных или искусственных земных звуков, какие мне приходилось слышать.
Но если вы будете настаивать, чтобы я сравнивал ни с чем не сравнимые вещи, я попросил бы вас вспомнить вводные такты поэмы Сметаны «Из чешских полей и лесов», этот медвяно-пьянящий шум, этот еще не сформировавшийся сырой материал, впоследствии перерастающий в основную мелодию танца, которую ведут духовые инструменты. А теперь вообразите, что вам пришлось бы целую ночь слушать эти несколько аморфные такты, что их. основные звуки никак не формировались бы в мелодию, а оставались бы заколдованными, замкнутыми в самих себе, что они продолжали бы звучать со все той же настойчивостью, и внутри этой туманной первичной материи подымались и падали бы одинокие возгласы ударных инструментов, захлебывающийся звук струны или женского голоса.
Гамелан может свести человека с ума. Если бы европейский музыкант попытался в течение нескольких часов следить за ним своим привычным к анализу ухом, у него бы голова разлетелась на части. Поэтому лучше всего — я советую это, чтобы вы сохранили здоровье и получили особое наслаждение, — отдаться временно на волю индонезийских волн, воспринимать их как звуковой наркоз, которым гамелан, собственно, и стремится быть. Он вознесет вас без всяких неприятных последствий в сферы, где дочери простых жителей земли превращаются в цветы и бабочек. А в театре теней — ваянге — он поможет вам превратить менее причудливые, малопривлекательные фигурки, вырезанные из буйволовой кожи, в живых рыцарей и великих героев.
Почему яванская музыка столь необычна? И вообще почему при восприятии непривычных форм искусства у нас возникает ощущение, что они неестественные, надуманные, нарочитые? Почему яванцы, китайцы и другие народы, сталкиваясь с нашим искусством, воспринимают его как экзотику? Почему наши собственные дети, впервые услышав в Национальном театре такую почтенную старину, как колоратура, не могут удержаться от смеха? Почему некоторых людей оскорбляют произведения, которые они не сразу могут понять? Почему столько ругали «мазню» Пикассо (а раньше Мане, Рембрандта) или «визг» Берга (а раньше Сметаны, Бетховена)?
На эти вопросы можно дать много ответов, но нижеследующие два, как мне кажется, вскрывают суть проблемы. Владислав Ванчура любил говорить, что каждое искусство начинает с деформации. А Бертольд Брехт писал, что каждая хорошая сценическая постановка начинается с Verfremdung (отчуждения), с того, что умышленно отличает постановку от реальной жизни, то есть привлекает зрителя, не имитируя жизнь, не показывая ее «как настоящую», а намекая на нее, показывая знакомое как нечто чуждое.
Восприятие деформированных, намеренно «отчужденных» вещей нелегко дается потребителю, они не поглощаются как сладенький сироп, не навязываются.
Тому, что это действительно так, что высказывания о деформации, о намеренном отчуждении в искусстве не просто вымысел передовых европейских интеллигентов, мы находим много подтверждений на Яве. Мы говорили о «насильственной стилизации», которой требует от девушек здешний танец. Здешнее пение производит не более «естественное» впечатление. А в том, что в здешнем театре весьма мало «реализма», мы скоро убедимся. Разрешите только сначала дополнить мой рассказ о гамелане.