Наши репетиции проходили в ресторане третьего класса, где стоял хороший инструмент. Батюшка подходил всегда к иллюминатору и сочувственно глядел на наши мучения. Ему было жарко, как и всем. Но сан заставлял его быть в тапочках и в белой рясе, с крестом на груди, что, впрочем, никого не смущало.
И вот я попросил батюшку дирижировать хором. Первое, что он мне ответил: «Сын мой, ну, что на вас, креста, что ли, нету?». Я пожаловался, что не могу эти чертовы голоса разложить на три тональности. Он говорит: «В этом я помогу, но мне неудобно в моем облачении руководить и дирижировать хором полуголых спортсменок. Я понимаю, что они олимпийские чемпионы, преклоняюсь перед ними, но сан не позволяет».
Я пошел на уловку: «Батюшка, а вы на время репетиций снимайте рясу и крест и будете совершенно цивильным человеком, я думаю, это не оскорбит православную церковь».
Батюшка не очень долго сопротивлялся, он, видно, давно соскучился по хорошей русской песне и хотел нам помочь, А бас у него был отличнейший. Он дирижировал нашим самодеятельным хором, концерт которого слушал весь теплоход.
Концерт произвел огромное впечатление. В нем участвовали не только спортсмены, но и члены команды теплохода. С большим успехом выступал дядя Миша, наш шеф-повар, и его молодой поваренок. Дядя Миша выходил с огромной доской для резки мяса и с ножами. Его помощник с аккордеоном, и на этих инструментах они разделывали что-то невероятное. Впрочем, тот, кто был на торжественной встрече олимпийцев в Московском Дворце спорта в Лужниках, наверняка запомнил это выступление.
У нас был и свой солист — заслуженный мастер спорта Сергей Кузнецов. Это не только прекрасный тренер по легкой атлетике — это отличный тенор, обаятельнейший в жизни человек.
Мы написали одну песню, впрочем, я сказал не точно, не мы, нам ее подкинули в радиокаюту наши девчата-гимнастки. Они авторы первого варианта. Ну, естественно, мы тоже приложили руку, написали музыку. А песня было задушевная, о том, как хочется домой, на родину, после побед.
Когда Сережа исполнил ее в первый раз, то многие плакали, даже наш капитан, Елизбар Шабанович Гогекидзе, почему-то потер свои чудесные грузинские усики, взял меня под руку и сказал:
— Советская власть приказывает после представления зайти ко мне в каюту.
Я, конечно, не испугался, но подумал, что мы забыли какие-то формальности. Ведь наш Елизбар — верховная власть на теплоходе, он должен был завизировать слова этой песенки, музыку, чтобы мы там какой-нибудь ерунды не натворили.
После окончания концерта, который прошел блестяще, я заглянул в капитанскую каюту. Поблагодарив меня и моего друга Сашу, Елизбар Шабанович попросил выпить с ним бокал грузинского вина. Вино было холодное, отличного качества. А Елизбар произнес такой тост, который говорят только в Грузии.
Все чаще мы думали о том, чтобы скорей подойти к японским берегам. Неожиданно узнали приятный секрет: вместо того, чтобы обходить Японские острова и через Курилы идти Владивостоку, мы нырнем между Японскими островами. Это давало выигрыш в сутки, а вы представляете, что такое для нассутки!
Значит, во Владивостоке мы будет 30 декабря, а 31, в канун Нового года, в Москве, и праздник встретим за столом, среди своих друзей и родных.
Настроение на теплоходе стало лучше.
Последние дни были серьезными: все готовились, чистились, приводили себя в порядок. Приближалась Родина.
Да, действительно, мы приходили во Владивосток 30 декабря.
И вот все, одетые далеко не по-летнему, высыпали на палубу. Что тут творилось! В порту мы услышали симфонию гудков, которую не напишет ни один композитор, будь он даже Дмитрием Шостаковичем, перед которым мы все преклоняемся, или Матвеем Блантером, который написал знаменитый футбольный марш. Гудели все пароходы: большие, маленькие, рыболовецкие, просто катеришки. В городе звякали трамваи, взвывали автомобили, а зрители разместились не только на всех причалах, на всех кранах, они, по-моему, висели в воздухе. Нас встречала родная земля! Спущен трап. Первыми по трапу, как это положено морским кодексом, поднимаются судовые врачи, пограничники и работники таможни. Формальности вылились в поцелуи и поздравлении. Мы попали в объятия встречающих. Потом был митинг… он был горячим, он был хорошим, он был продолжительным, как у нас умеют это делать.
Наконец, нас привезли в гостиницу, где мы могли немножко прийти в себя.