Глава девятая
1
Неизвестно, когда и как возникла «солдатская почта».
Речь идет, конечно, не о настоящей полевой почте, которая доставляет в действующую армию письма, газеты, журналы.
Есть еще одна связь — солдатская, самодеятельная, прокладывающая свои незаметные линии через окопы, ходы сообщений, от подразделения к подразделению, от поста к посту, от одного воина к другому. При помощи «солдатских известий», непонятно как, фронтовики раньше других узнают свежие новости.
Вносовцам категорически запрещалось использовать телефон для личных разговоров. Командиры взводов и дежурные на ротных постах время от времени включались в линии, чтобы проследить за порядком на них. Но, несмотря на все это, на посту Давыдовой вскоре знали, что капитан поехал в штаб командующего.
Одновременно с Давыдовой об этом узнал и командир роты Лаврик. Теперь он не ругал ни наблюдателя, ни начальника поста, не обещал приехать и «сделать из них вареную бульбу», а только тихим голосом спрашивал девушек, понимают ли они, что наделали, и после каждого слова стонал, словно от зубной боли. Для тех, кто знал командира роты, это было самым страшным. Когда он сердился или мрачно молчал, девушки не особенно беспокоились, все знали: пройдет время — и старший лейтенант опять станет уравновешенным. Но сейчас они понимали: тем, кто вынудил командира роты вот так стонать, он никогда не простит.
Младший сержант Давыдова не стала упрекать ефрейтора Чайку. Узнав, что вместо «фокке-вульфа» сбит «боинг» союзников, она своей властью сняла Зину с дежурства и встала вместо нее.
За время совместной службы на посту Чайка успела подружиться с девушками. Давыдова знала Зину еще со времен боев на Волге и, как старшая — не только по воинскому званию, но и по возрасту, — по-матерински опекала ее. Осиротевшая Рая Лубенская, у которой родителей и сестру замучили гестаповцы, чувствуя сердечность Зины, потянулась к ней, как к родной, и смотрела на новую подругу влюбленными глазами. Заре нравилось, что Зина сдерживает свои чувства и не рвется с поста в батальон. Вот только, может, с Любой Малявиной они были слишком разными и, видимо, поэтому не смогли сблизиться.
Теперь вокруг Зины образовалась какая-то пустота. Живым укором стояла на посту с автоматом и биноклем Давыдова; Рая и Зара хозяйничали во дворе — готовили ужин для всех, в том числе и для нее, хотя она уже не исполняла никаких обязанностей. А Люба улеглась на нары спать, ибо ей предстояло ночью заступать на дежурство. Но она тоже не спала, поворачивалась с боку на бок и вполголоса кого-то ругала.
В землянке, наспех выкопанной для артиллерийского командного пункта и теперь оставленной вносовцам, было тихо. Вскоре, перестав бурчать, задремала Малявина.
Зина не выходила во двор. Ей не хотелось попадаться на глаза подругам. Если бы могла, то убежала в горы, в дикую, безлюдную глушь.
Вспомнилось, как с первых дней своей военной службы стремилась попасть на отдельный пост, как хотелось самой караулить воздушного врага, как изнывала в штабной оперативкой комнате…
Потом появился он, лейтенант. В ее девичьей душе уже давно созревала мечта о таком верном друге. И тогда, когда ей больше не хотелось на пост, пришлось ехать. Может, это ей наказание за то, что она на минутку замечталась о своем девичьем счастье, забыла, что идет война, что льется кровь, что сотни и тысячи людей еще гибнут в застенках, — слишком рано замечталась?..
Зина встряхнула головой, отгоняя тяжелые-мысли.
Нет, она ничего не забыла, нет!.. Но разве не она виновата, что погибли друзья из-за океана, которые тоже воюют против фашистов?
Видно, плохо учила она самолеты союзников. А почему плохо?.. Не потому ли, что часто забывалась, видела перед собой не рисунок воздушного корабля, а глаза своего учителя, его взволнованное милое лицо… А он, Андрей, верил в нее, не вызывал даже… И теперь она так подвела и его, и себя, и всех!..
Рая принесла в алюминиевой миске кашу, положила ложку, хлеб и печально посмотрела на подругу.
— Ешь, Зинушка, ешь…
Она ушла, по-старушечьи покачивая головой, а Зина не заметила ни ее прихода, ни ужина.
Надвинулась ночь. Проснулась Люба, сладко потянулась и, спросив, который час, начала искать свой противогаз. Рая давно помыла побуду и сидела на табуретке. Зара что-то писала за столиком, и на ее лице мигал свет карбидки. Потом Люба пошла на пост, а в землянку возвратилась Давыдова.
— Ты почему не ужинала? — спросила она.