— Мужики! — начал негромко лавочник. — Пошто сопляков слушаете?! Они же по молодости, по глупости большевистские сказки бают..
— Пой, ласточка, пой! — сказал Митя Мокин, вспомнив, что его самого угостили этой фразой в начале собрания.
Петухов даже не оглянулся.
— Я вам, мужики, покажу, чего большевики добиваются. Видите мою руку?
Над его взлохмаченной, начинающей седеть головой взметнулась жилистая рука.
— Пять пальцев и все разной величины. Большой короче всех — так всевышнему угодно. В крестьянстве так же устроено: один поболе, другой помене над землей поднялся. А большевики чего хотят? Уровнять всех, обрезать пальцы по суставчикам, чтобы выше самого короткого никто не был.
Левой ладонью Петухов шоркнул по пальцам правой, как бы срезая их.
— Какая же это жизнь, мужики, приходит? Никто не пойдет вверх. Большевики все равно обкарнают!
Он начал проталкиваться к своему месту. Анна Гречко крикнула ему вдогонку:
— Испугались, что богатых к ногтю?
Петухов вернулся, подошел вплотную к столу и сказал, не повышая голоса:
— Тебя приставили ребятишек учить, а не мужиков. Не прыгай выше этого, а то ноги сломаешь!
И снова полез в толпу. Председатель ревкома погрозил ему кулаком.
— Не пужай, Маркел Савельич! Я тут, вся власть на местах, могу и того!..
— Позвольте мне! — крикнул от окна Химоза. Он встал на скамью и все увидели его — чистенького, приглаженного. — Разве Маркел Савельевич пугал кого-нибудь? Нисколько. Вспомните русскую пословицу: «Яйца курицу не учат». А здесь, на собрании, яйца поучают куриц. Комсомольцы агитируют за новую жизнь, хотя сами ничего в ней не смыслят. Но вот перед вами только что говорил Маркел Савельевич, человек, умудренный житейским опытом, а не молокосос. Он на пальцах убедительно объяснил вам суть программы большевистской партии по крестьянскому вопросу. Лучше этого не скажешь. Можно только добавить: большевики и при урожае голод сделают. Зачем же говорить, что товарищ… э-э… гражданин Петухов кого-то пугал. Он сказал чистейшую правду… Что же касается докладов, то это был бред неграмотных людей, они же совершенно не знакомы с теорией..
— А ты знакомый с ней? — вскочил председатель ревкома. — Кто она такая — баба или девка?
Химоза поправил пенсне.
— Я бы попросил не мешать мне… Так кто же здесь поучает крестьян? Некультурные молодые люди, называющие себя большевиками. Удивляюсь вашей молодежи, неужели она ослепла и не видит, в какое болото тянет ее местная учительница Гречко…
— Комсомол — не болото, а вот вы настоящая жаба! — вскипела Анна.
Химоза закашлялся, отмахиваясь от кем-то пущенного на него едкого табачного дыма.
— Комсомольцы только и умеют оскорблять людей… Надеюсь, родители своевременно образумят своих детей. Не понимаю, зачем парни и девушки сидят здесь и слушают скучные доклады. Им бы сейчас по улицам гулять, петь и плясать под гармошки или собираться на вечерку. Жить научит не комсомол, не учительница Гречко, а отец с матерью. Вот я и хочу…
Председатель ревкома не дал Химозе договорить.
— До чего же ты мастер языком молоть. Точь-в-точь, как тот в шляпе-котелке, который в 1917 году к нам на германский фронт в окопы приезжал. Тоже со стекляшками на глазах. Тот все визжал: «Война до победного конца!» Чисто граммофон, ей-богу! У нашего Петухова есть такой ящичек с трубой. Поставит его купец на подоконник, заведет ключом, он и заливается. Теперича в дальнейшем… Того говоруна фронтовики прогнали и пошли за большевиками в Петроград революцию делать…
— Пускай граммофон свое допоет! — крикнул кто-то на дальней парте.
— А ну его к лешему!
Из-за классной доски вышел мужчина лет сорока пяти в дырявом брезентовом дождевике. «Это Капустин, — шепнула Анна Феде, — у нас его слушают».
Новый оратор сделал большую затяжку, выпустил изо рта дым, бросил на пол и придавил ногой окурок.
— Вы меня знаете, мужики! Тут я родился и вырос. У Петухова батрачил. Когда невмоготу стало — подался на железную дорогу копейку зароблять. Всяко бывало: голодал, босиком ходил, на станции к купцу Макарову в работники нанимался. Уж я-то знаю, какие «добрые» эти богачи. Все соки из тебя выжмут!