Васюрка плюнул вниз. Плевок шлепнулся о воду. Кости все не было.
Васюрка не знал, что он давно уже вышел из дому, но у горяевских ворот увидел церковного регента и остановился. Регент звякнул щеколдой, скрылся во дворе. «Зачем он тут шатается», — недоумевал Костя. Прошло пять-десять минут. От Горяевых никто не выходил. Костя пожал плечами и поспешил к мосту.
— Долго ты чай пьешь! — упрекнул его Васюрка.
— Я не чаевал, — оправдывался Костя. — Знаешь, кого видел? Регента! К Горяевым почему-то подался. Зачем, как ты думаешь?
Васюрка хмыкнул.
— Ясное дело, Верку от комсомола отговаривать!
— И по-моему, так. Это он Веркину мать запугивает. Надо бы отвадить этого субчика шляться по дворам!
Около депо встретили Леньку Индейца, Кузю и Проньку. Они, перебивая друг друга, рассказали, что произошло на дровяном складе. Ленька, как всегда, увлекся:
— Я его взял за шиворот, да ка-ак трахну между глаз, хорошо что вот они отняли его у меня, а то бы полетели от Мандолины пух да перья…
Но Костя пропустил мимо ушей Ленькину болтовню. Его обеспокоило другое.
— Этот Гога поперек дороги нам стоит! — сказал он с досадой.
На сборном пункте, в нардоме, Костя прежде всего разыскал Митю Мокина. Того нисколько не удивила история избиения Кузи. Вытирая рукавом шинели ствол винтовки, он сурово сказал:
— В настоящий текущий момент соучраб идет на всякую пакость. Ты, Кравченко, держи в школе линию Третьего Коммунистического Интернационала. И ни шагу назад! Я на тебя надеюсь!
Костя хотел еще рассказать о том, что регент приходил в дом Горяевых, но раздалась команда Зновы:
— В две шеренги стройся!..
Чоновцы собирались в дозоры. Предстояла бессонная ночь…
Глава десятая
Водятся ли домовые?
Весело шумел самовар. На железной тарелке возвышалась горка свежего, нарезанного крупными ломтями ржаного хлеба. Новая свеча, вставленная в бутылку с отбитым горлышком, освещала небогато убранный стол. Свечу эту Митя Мокин с большим трудом выпросил у начальника станции, привез в Осиновку и преподнес как дорогой подарок учительнице Гречко. Митя приехал вместе с сотрудником госполитохраны Прейсом. Кроме их и хозяйки, за столом сидели двое деревенских.
Анна Васильевна разливала морковный чай. Стаканов всем не хватило, председателю ревкома досталась деревянная, расписанная цветами чашка.
Прейс, человек с узким продолговатым лицом, на котором выделился тонкий прямой нос, прихлебывал чай и расспрашивал Капустина о таинственных огоньках в окнах старого поповского дома. Капустин, отвечая, вскакивал со скамьи. Этот разговор потешал учительницу, она почему-то не верила.
— Домового хотите поймать? Не смешите людей. Никто и никогда не видел огоньков. Одна брехня!
— Я самолично сколь раз видел, вот ей-богу! — уверял Капустин, готовый перекреститься.
Председатель ревкома отодвинул от себя чашку, вытер ладонью рот и сказал:
— Местная власть в моем лице получала таковые сигналы от данного товарища, гражданина Капустина.
Анна Васильевна махнула на него рукой.
— Развесили уши! Это Андрюшка Котельников всех вас взбаламутил!
Капустин поставил на блюдце перевернутый вверх дном стакан, выскочил из-за стола.
— А что Андрюшка? Вот помяните мое слово, выследит он контрреволюцию!
Мокин и Прейс молча переглядывались, каждый из них по-своему размышлял о Капустине. Мокин вспомнил собрание в школе. Тогда этот бывший красный партизан, не желая отстать от нового течения жизни, первым записался в комсомол. Теперь надо объяснить, что ему, бородатому дядьке, имеющему внучат, не положено состоять в союзе молодежи. Но как объяснить? Капустин обидится, да и сельская ячейка, если партизан уйдет из нее, лишится крепкой опоры. «Пусть еще побудет немного… Ячейка вырастет, тогда и скажем ему», — решил про себя Мокин, наблюдая за тем, как Капустин, увидев свое отражение в большом настенном зеркале, старательно приглаживал руками давно не чесанные волосы…