— Потревожьте его! — сказал Прейс, махнув фонарем на огромный, обитый железом сундук.
Предревкома поднял крышку. В сундуке лежал старый валенок.
— Это все, что оставил нам домовой! — засмеялся Прейс. — А сундучок кто-то недавно двигал, вот он где стоял. В пыли след остался…
Почти рядом с сундуком обнаружили большое железное кольцо.
— Люк! — догадался Капустин.
— Он самый! — обрадовался Прейс.
Первым стремительно спустился чекист с фонарем.
— За мной! — донесся его голос снизу.
Посреди ледника на пустой бочке сидел старик в рваном полушубке, в заплатанных валенках, без шапки. Волосы у него взлохмачены, борода большая, белая.
— Дед Ефим! — удивленно крикнул Андрей.
— Кто это? — спросил Прейс, пряча в кобуру наган.
— Церковный сторож! — ответил предревкома. — Такого испугаться можно. Домовой, да и только!
Старик спокойно и даже будто устало рассказал, что поп, надеясь на скорое возвращение из Маньчжурии, нанял его за десять серебряных рублей охранять дом. Дед Ефим по ночам проникал в хоромы по подземному ходу из сарая во дворе. Убирал в комнатах раз в неделю. Сегодня услыхал голоса и решил отсидеться в леднике. Зная, что народ в деревне суеверный, старик сам распустил слухи о том, что в поповском доме поселился домовой.
— Веди нас обратно тайным ходом! — приказал Прейс деду Ефиму.
Старик вздохнул.
— Вчера была господня воля, а сегодня ваша.
Он откатил бочку. В стене обозначились небольшие дверцы. Предревкома с силой рванул их за ручку. Когда вышли во двор, Капустин сказал:
— Без винтовочки и нагана не найти бы нам домового!
— Полезные это для революции инструменты! — отозвался Мокин. — В настоящий текущий момент мы еще не одного домового разыщем. У нас на станции такая контра тоже водится…
В тот же вечер Химоза праздновал день своего рождения…
Граммофон с красной трубой, напоминающей цветок лилии, громко пел:
Подвыпивший регент, размахивая вилкой, подпевал трубе:
За маленьким столом все уже были навеселе. Химоза похлопал в ладоши.
— Господа, прошу еще по одной! Самогон-первач осиновской марки «Петухов и сыновья», приготовлен из хлеба, спрятанного от большевиков!
Мутноватая жидкость забулькала по граненым стаканам и фарфоровым чашкам.
Гуляли только мужчины. Среди них был один приезжий, «Привет с Амура», как представил его сам именинник. Это блондин лет тридцати. Серый гражданский костюм сидит на нем мешковато, должно быть, с чужого плеча. Официально блондин — уполномоченный общества потребителей. Он проводит ладонью по зачесанным назад светлым волосом и просит гитару. Регент угодливо подает ее, потом тянется к граммофону, прерывает веселую поездку ухаря-купца на ярмарку. За столом наступает тишина. Выхоленные, длинные пальцы амурского гостя трогают струны.
Поет он, покачиваясь всем телом. Регент уставился на него большими, одуревшими от самогона глазами, и беззвучно аплодирует, слегка прикасаясь ладонью к ладони.
— Чудненько, славненько!
Гитара вдруг смолкает.
— Довольно играть в прятки! — громко говорит приезжий и берет стакан. — Я поднимаю тост за Россию! Здесь, на далекой восточной окраине, мы объявляем поход на Москву!
Все звонко чокаются и пьют. Гость кривит чисто выбритое лицо. Потом на мгновение оно твердеет, застывает, походит на маску, но сидящий рядом аптекарь видит, как чуть-чуть нервно подергивается правая щека. Незнакомец встает и начинает говорить. Сначала почти шепотом, затем, распаляясь, все громче и громче. Химоза поглядывает то на окно, то на двери, боится посторонних ушей…
Уполномоченный амурского общества потребителей в этих местах не впервые. Весной этого года в чине штабс-капитана каппелевской армии он отступал от красных. Где-то в поселке, за рекой, провел несколько часов на постое в избе рабочего-железнодорожника и помнит, что тогда состоялся у него с хозяином резкий разговор. Железнодорожник уверял, что победят большевики, что дело интервентов и белогвардейцев проиграно. Штабс-капитан, в котором течет голубая дворянская кровь, не забыл нахальных рассуждений железнодорожника. Может случиться, что судьба теперь сведет его с хамом-рабочим, предоставит возможность отомстить за обиду и напомнить, что борьба не кончена и гибель большевизма не за горами.