— И чего их сюда нелегкая принесла?!
— Нет, ты гляди, — ворчал Храпчук, — распоряжаются, будто у себя в Токио. Приперлись атамана Семенова оберегать. А кому он нужен, этот казачишка?! Ничего, мы им всем накостыляем, придет наше времечко!
— Говори, да не громко! — урезонивал сцепщик старика. — Они ведь злющие азиаты, скажут, что ты «борьшевику», и сделают тебе эту… харакири, сразу кишки выпустят!
По перрону шли прихрамывающий начальник станции Блохин и японский офицер. Блохин, улыбаясь, что-то рассказывал и называл офицера господином Цурамото. Японец кивал головой.
— Я в Харбине окончил русское коммерческое училище и все понимаю!
— Наша Блоха к японцам подлизывается. Вот контра проклятая! — возмущался Храпчук.
Проньке и Кузе уже надоели заморские гости. Мальчики направились домой. Около лавочки грека Попандопуло к ним присоединились Костя и Эдисон. Шли по путям. Из-под вагонов, стоящих против депо, выскочил Индеец. Он уже успел побывать в цехах и узнал, что японцы пришли проверять ремонт паровозов. Индеец не мог удержаться, чтобы не прихвастнуть перед товарищами:
— Один японец, важный такой, генерал ихний, что ли, увидел меня и спрашивает, где можно хорошую квартиру найти. Я не растерялся и говорю: «У нас, за речкой, бабушка Аничиха угол сдает».
Ребята хохотали.
— А он что же, генерал этот?
— Он ничего. Аригато, говорит, пожаруста.
— Ох, и заливало же ты! — хлопнул Пронька Индейца по шее.
— И вовсе я не заливаю! Кого хотите спросите, хоть самого генерала!
— Ребята, девчонки бегут! — сказал Кузя. — Давайте говорить по-японски.
И правда, вдоль линии бежала Вера с подружками. Кузя нарочно громко произнес:
— Аригато! Ичи, ни, сан…
Девочки остановились.
— Подумаешь, какие иностранцы! — сказала Вера. — У кого это научились собак дразнить? Костя, ты у них за учителя?
— Проваливай дальше! — загорячился Индеец.
Вера обернулась.
— Много у японцев милостыни насобирал? Ходил и все канючил: «Пан кудасай». Я лучше с голоду умирать буду, а от них ни крошки не возьму… Эх ты, а еще…
Она хотела что-то сказать, но прикусила губу, повернулась и побежала. Девочки кинулись за ней. Даже сквозь загар было видно, как покраснел Индеец.
— Связались с бабами! — пробормотал он.
На мосту повстречались с Васюркой. Оказывается, у него сильно заболел отец, в школу идти не пришлось, и японцев он еще не видел. Сейчас он шел на станцию, чтобы купить для больного немного белого хлеба…
Матрос в своем поношенном полушубке, старых валенках и в шапке с торчавшими ушами все время толкался на вокзале, собирал вокруг себя глазеющих жителей и рассказывал о Цусимском бое, в котором ему довелось участвовать. Он часто поминал адмирала Макарова. Старик бил себя кулаком в грудь и запальчиво говорил:
— Я русский матрос и никогда на колени перед микадушкой не стану!
Из депо через станцию проходили с работы мастеровые. Они советовали Матросу помалкивать, просили его уйти в сторожку на кладбище. Раза два упрашивал его и Хохряков, но старик не унимался.
— Я их в Японском море не боялся, а на родной земле и подавно не боюсь.
Матрос долго прохаживался мимо часового, подмигивал ему, говорил какие-то слова. Солдат молча мотал головой. Матрос отвернулся от него, как бы собираясь уходить, а сам снял шапку, перекрестился, прошептал: «Прими его, господи», и со всего размаху ударил японца по голове. Часовой и винтовка покатились вниз по лестнице. Все смотрели на солдата и лишь немногие заметили, что Матрос на ходу вскочил на свободный тормоз отправлявшегося товарного поезда…
Часового с проломленным черепом унесли в казарму. Вызвали переводчика — того самого моложавого офицера, который рисовал церковь. На место происшествия явились семеновский и чехословацкий коменданты, прибежал, прихрамывая, начальник станции Блохин. Узнав, в чем дело, семеновский комендант закричал в собравшуюся толпу:
— Кто ударил солдата японской императорской армии? Расстреляю подлеца!
Конфорка, с утра толкавшаяся на вокзале, подала коменданту оброненную Матросом шапку, тот помял ее в руках, шагнул к начальнику станции.
— Догнать подлеца!
Блохин по-военному приложил руку к козырьку фуражки.
— Сделаю все, что в моих силах, ваше благородие! — сказал он и, отдернув руку, погладил свои жиденькие усы.
Комендант, Конфорка и начальник станции торопливо ушли в здание вокзала. Японцы у входа в казарму поставили двух часовых.
Машинист Храпчук, наблюдая всю эту сцену с паровоза, хотя и не одобрял поступок Матроса, все же от удовольствия даже руки потер. Он и сам не прочь бы размахнуться по-стариковски. Однако скоро Храпчук растревожился не на шутку. На паровоз к нему поспешно влез Хохряков и сказал, что комендант требует немедленно послать дрезину на кладбище. Матросу несдобровать, если семеновцы найдут его там. Конфорка узнала шапку старика. Надо бы срочно предупредить его, но как? Храпчук подал мысль: подвезти кого-нибудь на «компашке» до семафора, а там уже близко кладбище. Но кого послать? Хохряков нервничал. Совсем недавно вертелись тут ребятишки и вдруг исчезли. Машинист выглянул из окошка.