После третьего урока ученики увидели в коридоре под большими часами наспех написанный плакат:
Химоза сорвал плакат и побежал к директору. Ребята заметили, что стихи были написаны на оборотной стороне объявления японского генерал-лейтенанта К. Фудзия. Еще утром оно висело в кабинете директора. Прокатился слух: плакат сделан Шуркой Лежанкиным. Однако школьный сторож уверял, что Шурка в школу не заглядывал, во время уроков в коридоре никого не было и плакат появился «бог его знает как»…
Из зареченских школьников раньше всех домой ушел Ленька Индеец. У них в классе отменили последний урок — заболела учительница. На мосту он вдруг увидел Конфорку. Она показывала двум каким-то девочкам белую шапочку с голубой ленточкой и притворно сладким голосом говорила:
— Кто-то потерял на мосту, а я нашла. Не знаете, чья это? Кто носил такую?
Девочки качали головами. У Леньки разгорелись глаза. Вот оно, наконец-то, пришло невероятное приключение. Вот уж теперь-то будет что рассказать! Делая беспечный вид, Ленька подбежал к Конфорке.
— Тетя, а я знаю, чья это шапочка! Дайте-ка посмотреть!
Он повертел в руках шапочку и вдруг бросился с моста на берег и помчался по мелкой гальке, нанесенной весенним половодьем.
— Стой! Куда ты? — заверещала Конфорка.
Но Ленька бежал, не оглядываясь, сумка била его по боку, ноги погружались то в мокрую гальку, то в песок. Конфорка заковыляла было за ним, но сейчас же свернула на одной туфле каблук и остановилась.
— Чей это парнишка?! Чей?! — кричала она девочкам.
— Не знаем! Это, наверное, зареченский, а мы теребиловские! — ответили они.
Конфорка в отчаянии увидела, как мальчишка перемахнул через забор и исчез…
Через полтора-два часа на всех улицах Заречья появились японцы. Ходили они по три человека: старший чин с тесаком за поясом и двое солдат с винтовками. Останавливаясь около обвисших клочьями объявлений, они о чем-то громко говорили, а потом заходили в дома.
К Хохряковым японцы ввалились, когда семья обедала. Солдаты остановились у порога, а фельдфебель, с оттопыренной верхней губой, подошел к столу, долго разглядывал медный самовар и даже повернул краник. Хохряков жестом пригласил японца садиться, но тот замотал головой, направился к русской печи, открыл и закрыл заслонку, подержал зачем-то ухват. «Огреть бы тебя этой штукой по башке», — подумал Хохряков.
Из кухни фельдфебель нырнул в комнату. Хохряков пошел следом. Пронька тоже. Увидев расписание уроков, японец рванул его. Кнопка с обрывками бумаги осталась на стене. Пронька быстро взглянул на отца, тот был спокоен.
— Нехорошо так! — сказал Пронька.
— Нехарасё? — как-то неестественно заулыбался фельдфебель. Он выхватил из кармана кителя клочок объявления Фудзия и сунул его к Пронькиному лицу.
— Это харасё? Кто борьшевику?
Пронька посмотрел на обрывок, не моргнув глазом. «Провоцирует, стерва», — понял Хохряков и сказал:
— Не надо! Это парнишка. Несмышленый еще.
Фельдфебель жадно рассматривал фотографии. Увидев молодого парня в матросской форме, ткнул в стекло пальцем, придвинулся лицом к стенке и заводил носом, словно пес, вынюхивая добычу.
— Борьшевику?!
— Нет, это мой погибший брат, матрос!
— Матаросу? — японец показал на свой подбородок. — Воросы это, воросы!
Он не знал слово «борода» и продолжал бормотать:
— Воросы… Матаросу… Борьшевику!
И что-то крикнул в кухню. Прибежал солдат. Фельдфебель опять ткнул пальцем в матроса под стеклом, затем поднес свой кулак к лицу солдата.
Пронька и отец поняли: японец показывает, как старик с бородой — Матрос — ударил японского часового.
— Нет! — сказал Хохряков. — Это другой! Это мой брат, он погиб в 1917 году в Петрограде.
Не понимая, что ему говорят, или представляясь непонимающим, фельдфебель снял со стены рамку, вытащил из нее фотографию и сунул в боковой карман кителя.
— Борьшевику! — твердил он одно и то же.
— Нельзя так! Нехорошо! — Хохряков едва сдерживал себя. Пронька видел, как у отца сжались кулаки, на шее выступили синие жилки.
— Это харасё! — сказал японец, направляясь к двери. У порога он остановился и, улыбаясь, раскланялся…
Поздно вечером ребята еще раз вышли на «охоту». Объявления Фудзия срывали за мостом, в Теребиловке. Вера, повязанная старым материнским платком, работала снова в паре с Костей…