На берегу, в кустах, Шурка присел, оглянулся.
Тихо. Никого. Сверкает снег.
Поднялся и что было силы пустился бежать по тальнику, пересек неглубокий овраг, нырнул в мелкий сосняк. Лес близко. Солдат сюда не пойдет один, испугается партизан…
Стемнело, когда Эдисон вышел из леса. У Лысой горы немного отдохнул, поплелся в Заречье…
Мать на пороге повисла у Шурки на плечах, сквозь слезы рассказала, как проходил обыск.
— Они нашли что-нибудь, мама? — побледнел Шурка.
— А что находить-то? Только перепортили последнее барахло!
Шурка кинулся под кровать, заглянул во все валенки, даже потряс их.
— Мама, ты ничего не видела, когда убирала комнату?
— А что ты потерял?
Забыв о голоде и усталости, Шурка ринулся в дом Кравченко. Тимофей Ефимович как раз нес по двору охапку сена для коровы.
— Дядя Тима! — закричал Эдисон. — Я пропал!
Щеки его ввалились, потрескавшиеся губы дрожали.
Кравченко бросил сено, встревоженно спросил:
— Что случилось?
Шурка обнял старого Кравченко, как отца. Захлебываясь в слезах, рассказал о медном проводе, стаканчиках, японском солдате и о шестизарядном револьвере системы Смит-Вессон.
— Я его в валенок положил!
— Сам ты валенок! — оборвал его Кравченко. — Бить бы тебя, да жалко! Натворил беды! Ну, иди в избу, придумаем что-нибудь!
Глава двадцать четвертая
«Камаринский мужик»
Жена и дети Горяева давно спали, а сам он сидел за кухонным столом. На стене застыли ночные тени: взлохмаченная голова, бутылка и маленькая лампа. Из комнаты доносилось тиканье будильника, а с печного шестка — мурлыканье свернувшегося клубком кота… Вот голова качнулась, через всю стену вытянулась тень огромной руки, схватила бутылку за горлышко. Горяев налил в стакан мутного самогона, выпил, обтер губы рукавом, стукнул пустым стаканом о стол. Кот на шестке поднял голову, потянулся и спрыгнул на пол. Хозяин поманил его, взял себе на колени и начал гладить по мягкой спине. Кот закрыл глаза, снова замурлыкал. Смазчик склонился над ним…
— Что же я завтра скажу этому контрразведчику? А?
Конечно, Горяев — русский человек и готов помочь России, да не так, как предлагает полковник. Горяев любит песенку про камаринского мужика, считает себя таким же мужиком и знает, как надо помогать России… Русский камаринский мужик уже разогнул свою спину и сжал кулаки, худо теперь придется тем, кто притесняет его… Хитрит полковник. Послал Горяева понятым в рабочие кварталы, проверяет его и все еще помнит белую шапочку с голубой лентой. Смерти многих людей хочет полковник…
Прямо из горлышка отпил смазчик противной жидкости, сплюнул, понюхал хлебную корочку, покачал головой. Не рассказал он старому Кравченко о беседе с полковником. Не сказал и о находке револьвера. Сосед может не одобрить задуманного шага. А он, Горяев, больше терпеть не может. Он все сделает один. Полковник обидел камаринского мужика, и мужик сам даст сдачи…
Горяев подержал перед лампой бутылку, в ней осталось совсем немного. Лучше сберечь на утро, годится для похмелья. Смахнул с колен кота, погасил лампу и пошел спать. По-прежнему тикал будильник, отсчитывая время…
Ровно в десять часов постучал Горяев в кабинет полковника. Тот расхаживал из угла в угол, дымя папиросой.
— Какой ты помятый, смазчик! Что за вид! Тебе не кажется, что ты уже нализался какой-то сивухи?
— Самую малость, ваше благородие, — прохрипел Горяев, — как говорится, хватил для храбрости.
— Для храбрости? — полковник сел в кресло. — Какой же подвиг собираешься ты совершить?
— Я ведь на большое дело решился! Как тут не выпить!
Семеновец чуть приподнялся в кресле.
— Значит, ты согласен с моим предложением?
Кивок головы был ему ответом.