Зареченские ребята, идя в школу, на месте склада увидели одни головешки! Пожарище было оцеплено японцами. Всем, кто подходил близко, солдаты угрожали винтовкой и кричали:
— Руски борьшевику!
Перед звонком к Косте в коридоре подошел высокий старшеклассник в очках.
— Как себя чувствует дворянин Драверт?
— Не знаю. А что?
— Наши, горные, вчера устроили ему мялку!
— Ну? — удивился Костя, не скрывая радости. — Достукался!
Очкастый оглянулся.
— Будет нас помнить, а то все время тарахтит: «Мой папа переходит на бронепоезд, я теперь прижму вас, красноперых»… Вон его отец идет! Сейчас начнется буза!
Зазвенел звонок… Женька Драверт уже сидел за партой. Одна щека у него была перевязана, нос и губы распухли.
— Когда уезжаете, Женя? — спросил Костя притворно ласково.
— А тебе какое дело? — огрызнулся Женька.
— Проводить хотел!
— Отцепись, ичиган!
Женькин отец нажаловался директору, обвинил учеников в избиении сына, а учителей — в попустительстве хулиганам. Ушел он злой. Директор обещал принять меры, и теперь, обдумывая их, пощипывал маленькую, подстриженную в виде лопаточки, светлую бородку.
В кабинет вошел вызванный с уроков отец Филарет.
— Займитесь, батюшка, делом Евгения Драверта. Прощупайте почву на уроках у старших, не нападете ли на след злоумышленников. Папаша Драверта взбешен, вдруг начальству жалобу подаст?
Отец Филарет подошел к окну, вставил в мундштук японскую сигарету, закурил и по своей привычке начал пускать дым на цветы.
— Вы бы, Александр Федорович, обратились к жандармам, это их дело!
Директор с недоумением оглядел священника, будто не узнал его.
— А вы, наставник божий, в сторону? Вас не касается?
Священник резко повернулся к директору и заговорил раздраженно:
— Меня все касается, но надо и времечко учитывать, уважаемый Александр Федорович!
— Ах, вот оно что! — директор засуетился, зачем-то открыл и сейчас же закрыл ящик стола. — Вы, я вижу, трусите, отец Филарет!
— А вы разве не трусите? — священник ткнул в пепельницу недокуренную сигарету, окурки и пепел посыпались на зеленое сукно стола. — Вы тоже трусите!
— Побойтесь бога, отец Филарет!
Филарет заложил руки в карманы своего темно-малинового подрясника и уставился сквозь очки на директора.
— Гнев божий — штука страшная, а гнев народный пострашнее. Вчера они жандармского ротмистра повесили, сегодня японцев прирезали, завтра нас с вами, к ответу потянут. Вот кого надо бояться!
— Кого? — горячился директор, хотя прекрасно понимал, о ком идет речь.
Священник наклонился к нему через стол, дыхнув винным перегаром.
— Да этих, Александр Федорович, рабов божьих партизан! Не прикидывайтесь дурачком!
Директор развел руками, ударил себя по бедрам.
— Какой вы умник, отец Филарет!.. Я говорю об учащихся. О тех, которые избили Евгения Драверта. А вы, бог знает, о ком!
Отец Филарет грузно сел в кресло и заговорил, размахивая широкими рукавами подрясника.
— И я об учащихся, милых отроках наших. Сегодня они с книжками, а завтра с винтовками. Давно ли с дверей вашего кабинета сняли листочек? Помните? «Но мы поднимем гордо и смело знамя борьбы за народное дело!» Кто писал сие? Наши с вами отроки! Поручик из контрразведки сказывал мне утром, что к партизанам ушел этот… исключенный нами… Александр Лежанкин. И Лидия Ивановна там! И разные рабочие из поселка там! Нет, уж вы увольте меня от всяких расследований. Ученика избили? Эка важность! Мы с вами в таком возрасте тоже ухарями были. Бросьте, говорю вам, бросьте, тем более, что Драверт уезжает!
— Однако, когда Лежанкина исключали, вы не так рассуждали!
Поп шумно поднялся, показывая, что ему надоел этот разговор.
— Что «однако»? Времена другие наступают! Другие молитвы подбирать пора. Так-то!
— Похвально! Похвально! — на высокой писклявой ноте прокричал директор: — Вы и при большевиках будете говорить: «Несть власти аще не от бога»?!
Не оглядываясь на директора и не ответив ему, Филарет ушел, сильно хлопнув дверью…
Вечером бородатый казак принес Храпчуку топор.
— Устроил себе нары, теперь спать можно! — сказал он, усаживаясь на табурет и снимая шапку.
— Спать? — деланно удивился старый машинист. — А кто же Матроса будет ловить? Ну и ротозеи же вы! Матрос ночью сам приходил, напрашивался, чтобы его поймали, а казаки нары устроили да спят. Чудеса!