— Что? — пьяный штабс-капитан ухватился за кобуру. Долговязый Ступин заломил Орлову руки, приговаривая:
— Брось петушиться! Слишком поздно!.. Наше дело ехать в неизвестность!..
Кравченко, потемнев от гнева, встал на стул, готовый в любую секунду протянуть руку к божнице, на которой хранились гранаты.
В дверях появился вестовой.
— Трогаемся! Собирайтесь, господа!
Колонна выехала на реку, сбросила на лед умерших тифозников и поползла дальше на восток, навстречу своей гибели…
Утром зареченские ребятишки подсчитали, что с каппелевских подвод на чердаки домов перекочевали: цинковая коробка с патронами, две винтовки и ручной пулемет. Это был маленький дар мертвого генерала хозяину тайги — Матросу.
Все чаще и чаще прилетали вести об успешном продвижении Красной Армии на восток, о смелых налетах партизанских отрядов. Однажды перед уроками Кузя вывесил на классной доске листок:
Босоногая команда ждала больших перемен…
Настал день, когда Матрос и Никифор Андреевич Хохряков откопали в купеческой могиле алое шелковое знамя, а старый машинист Храпчук поцеловал его и поднял высоко над головой.
Настал день, когда Костя и его товарищи пришли в огород Лежанкиных, отсчитали от столба восемнадцать шагов и нашли в земле боевой флаг. Костина мать вышила на нем слова: «Да здравствуют дети семьи трудовой!» С этим полотнищем зареченские ребята явились на митинг по случаю восстановления Советской власти. С ними не было их славного товарища и вожака — Шуры Лежанкина. Вера Горяева шла рядом с Костей, и на ее голове красовалась белая шапочка с голубой лентой.
Митинг открыл старый Кравченко. Первое слово он предоставил Усатому. К всеобщему удивлению, на большой ящик поднялся худенький, хромающий на одну ногу начальник станции Блохин. Это он по заданию Верхнеудинского большевистского комитета возглавлял подпольщиков поселка. Усатый был представителем партии коммунистов, которая подняла трудовой люд на борьбу и привела его к победе…
1958–1961 гг.
Книга вторая
Искры не гаснут
Глава первая
Дэ-вэ-эр
В школьном коридоре около большой карты Азии толпились старшеклассники. Гога Кикадзе, упитанный крепыш в серой гимнастерке с белыми металлическими пуговицами, что-то жевал и говорил Косте Кравченко:
— Видишь этот Великий, или Тихий океан? И заруби себе на носу: никто и никогда не откроет большевикам ворота к этому водному бассейну! Советам крышка!
— Большевики сами умеют открывать ворота! — возразил Кравченко, приглаживая торчавший на голове вихор.
— Смотри сюда, открыватель! — горячился Кикадзе. Он пухлым пальцем очертил голубую полоску озера Байкал, перенес руку на тонкую, изогнутую линию железной дороги, быстро «проехал» по ней на восток до Яблонового хребта.
— Все это Дальневосточная республика, а не Советская Россия! Спустимся с гор к Чите. Тут царствует атаман Семенов. А дальше на всем пространстве до саго океана опять легла Дэ-вэ-эр! Не будет в этих широтах советской власти. Фига вам с маслом!
Кикадзе сложил из трех пальцев увесистую дулю.
— Видал?
Костя вспыхнул:
— Не тронь советскую власть, у тебя лапы грязные!
Кравченко отвел дулю и кулаком, что было силы, ткнул противника в бок. Кикадзе замахнулся для ответного удара, но кто-то дернул его за ремень, и между ребятами протиснулась Вера Горяева.
— Не дам драться! — крикнула она.
Тут прозвенел звонок, и враждующие стороны разошлись по классам.
Такой спор был уже не первым. Школьники ежедневно горячо обсуждали военные действия на фронтах еще не утихшей гражданской войны, хотели понять, что происходит здесь, на далекой окраине России, где они живут.
Еще минувшей зимой Костя Кравченко и его сверстники под присмотром дяди Фили печатали на гектографе и тайком разносили по дворам частушки и песни про атамана Семенова, срывали приказы японских генералов. Весной видели отступающие колонны белой армии. Видели, как, разбрызгивая лужи, по улицам поселка скакали всадники с красными лентами на шапках и папахах. Так вернулась советская власть. Ликовал на митингах народ, развевались красные флаги. И вдруг пошел разговор: это не советская власть. А что? Попробуй-ка разобраться. Ребята вслушивались, всматривались…