Храпчук распечатал папиросы, попросил Костю принести спички. Старик был доволен, посмеивался…
— Сейчас я его совсем выкурю, чтобы атаманом не пахло!..
Но Косте давно хотелось поведать отцу о другом. Видя, как у взрослых разговор идет нескладный, он не утерпел и сказал:
— Папа, а я вступаю в комсомол!
Тимофей Ефимович прикусил ус, долго глядел зачем-то в окно…
— Я, сынок, перечить не буду. А как мать?
Она стояла на пороге и все слышала.
— Не пускай его, Тимофей, не пускай!
Немного сутулая, уже немолодая женщина прошла к столу и обратилась к Храпчуку:
— Видишь, Николай Григорьевич, что получается! Сам столько лет по митингам да собраниям ходит, я жду его, не сплю, болею. При семеновщине сутками дома не бывал… Теперь вот сын туда же…
— А куда ему, по-твоему? — спросил Храпчук. — Я в Костины годы подпольный кружок посещал, жизнью рисковал, от полиции скрывался. Не мешай парню, Степановна!
— Тебе хорошо рассуждать! — Хозяйка поднесла к глазам край передника. — А я? Днем беспокойся, ночью не спи. Моих слез никому не жалко.
— Всем тебя жалко, мать! — Тимофей Ефимович подсел к жене, кивнул Косте. Сын подошел и в смущении остановился перед родителями.
— Костя, ответь нам с матерью… Ты знаешь, куда идешь? В комсомоле — это не то, что в кино-иллюзионе картины смотреть. В комсомоле так: куда пошлют — туда иди, за папу и маму не спрячешься. Ты это понял?
— А Шурка Лежанкин за что погиб? — вопросом ответил Костя.
Мать пристально посмотрела на сына, вытерла слезы и молча ушла на кухню…
Ночью Костя долго не спал. Представлял себе, каким в его возрасте был машинист Храпчук… Вот юноша в расстегнутой косоворотке, оглядываясь, идет по окраинной улице рабочего поселка на конспиративную квартиру… В подпольном кружке читают запрещенную царем книжку. Потом Николаю Григорьевичу дают боевое задание. Он рискует жизнью. А ради чего? Для трудового народа старается, всем лучшей жизни хочет… И Костя станет таким же, он ведь не маленький и все понимает. Дэ-вэ-эр окружена врагами, еще нельзя соединиться с Советской Россией. Комсомол должен помочь разбить белогвардейцев и японцев, тогда с красного флага снимут синюю заплатку. В такое время вступить в комсомол — это то же, что в подпольный кружок, когда Николай Григорьевич был совсем молоденьким. Костя, конечно, вступит в комсомол, в доме Кравченко появится вторая винтовка…
Засыпая, Костя видел себя в строю бойцов рядом с отцом.
Глава шестая
Кто вы? Бойцы!
На письменное отношение, привезенное Андреем Котельниковым, ячейка ответила коротко: «В воскресенье ждите наших представителей». В деревню собрались Митя Мокин и Федя-большевичок. Оба готовили доклады. Митя взял в партийном комитете брошюру и две ночи добросовестно, слово в слово, переписывал ее в толстую конторскую книгу.
— Вот получились эти самые… тезисы. По ним и буду шпарить! — сказал он Феде.
Правда, Митя умолчал, что это был первый в его жизни доклад. Федя ограничился несколькими выписками из газет. Писать он не любил, да и давалось ему письмо плохо; в школу Федя бегал только две зимы.
Выехали ранним ноябрьским утром на тормозной площадке товарного поезда. Черные лохматые тучи низко плыли над землей. Злой ветер кружился над поездом, облепил вагоны белой холодной кашицей, и состав стал походить на большую пегую лошадь, которая с трудом тащилась в гору. Митя нахлобучил до самых глаз прожженную в двух местах солдатскую шапку, поднял воротник шинели, затолкал в рукава одеревеневшие от мороза пальцы. Его ноги в армейских ботинках с обмотками скоро застыли. Федя ехал в потрепанной, но еще теплой папахе, матросском бушлате, подаренном ему старшим братом моряком, и видавших виды сапогах. Холод заставил его выбивать чечетку.
— Песня согревает душу, а пляска ноги, — гудел он Мите прямо в ухо, стараясь перекричать завывание ветра.
Частушки Федя пел беспрестанно. Задорные и озорные слова, улетая с тормозной площадки, то бились о скалистые горы, то перекликались с эхом где-то в падях и лесах.