«Спать-спать, спать-спать», — выстукивали свою частушку колеса. Ветер пробирал Митю до костей. Печка напомнила кочегару паровозную топку. С каким бы удовольствием сейчас открыл он дверцу, ощутил горячее дыхание машины и покидал в ее ненасытную пасть толстые, сучковастые поленья. Федя потряс Митю за плечо.
— Пляши, а то околеешь неженатым!
Настроение веселого, неунывающего Феди передалось Мокину, и он запрыгал на тормозе, часто задевая длинными ногами стенки вагона. Запыхавшийся Митя тяжело перевел дух и сказал:
— Для полного согрева давай, большевичок, заправим свои топки!
Из кармана шинели Мокин вытянул несколько вареных картофелин и два соленых огурца. Ели без хлеба.
— Вот уж в деревне нас попотчуют свеженьким пшеничным! — сказал Митя.
— Или колом по шее! — добавил Федя, заправляя под папаху выбившийся черный кудрявый чуб.
На разъезде их встретил Андрей Котельников и невысокая, с серыми глазами девушка.
— Наша учителка Анна Гречко! — представил ее Котельников. — Это она отношение писала!
— Наверное, все неправильно? — спросила девушка, подавая комсомольцам маленькую теплую руку.
— Нет, ничего! Вопрос поставлен ребром! — успокоил ее Митя. — Ну, поехали, что ли?
— Ехать-то придется на своих двоих, — извиняющимся тоном сообщил Котельников. — Тятька мне коня ни за что не дал. Будешь, говорит, возить тут разных антихристов, а я перед опчеством отвечай!
— А вожжами он тебя не отвозил за то, что ты к нам ездил? — поинтересовался Федя.
— Обошлось! Треснул раз по затылку — и все!
— Далеко шагать? — Федя посмотрел на свои сапоги, давно просившие каши.
— Версты три с гаком!
— А гаку сколько?
— Версты четыре!
Все засмеялись и пошли за водокачку к дороге. Пеший переход вполне устраивал приезжих, по крайней мере дорогой можно согреться. Прижимая к боку конторскую книгу с текстом доклада, Митя сунул руки в рукава шинели. Учительница сняла и молча протянула ему свои вязаные белые варежки. Митя затряс головой. Он уже мысленно ругал себя дураком и ослом. Конечно, маленькие варежки Анны Гречко могли пригодиться ему разве только на два пальца. Стыдно было по другой причине — девушка заметила, что паровозный кочегар, здоровенный парнюга, заморозил руки. «Я их в рукава спрятал, а ведь так одни бабы ходят», — казнился Митя. Словно подразнивая его, Анна свернула варежки и положила в карман пальто. Потом сказала:
— К нам вчера днем кто-то со станции приехал, у лавочника остановился. Видать, тоже из учителей — о школе меня расспрашивал, потом о нашем кружке молодежи разговор завел. Какое название ему дали, что думаем делать, и все такое. Вечером с лавочником по избам ходил, большевиков и комсомольцев облаивал.
— Слышь-ка, так и было! — подтвердил Котельников. — Я из лесу с дровами поздно приехал, они мне у наших ворот встретились… Только сел я ужинать, тятька и говорит: «Комсомол, Андрюха, из головы выкини! У комсомольцев рога и хвосты вырастают. Свяжешься с ними — ревком у меня все хозяйство отберет…»
Митя остановился.
— А у этой контры есть малюсенькие усики и пенсне на веревочке?
— Есть, есть! — в один голос сказали Котельников и Гречко.
— Химоза сюда заявился, язви его в душу, эсера проклятого! — выругался Федя и от злости даже сплюнул.
Пошли дальше. Липкий снег все еще падал, неприятно холодил лицо, слепил глаза. Дорога успела раскиснуть, грязь приставала к обуви, утяжеляла ее. Свернули на обочину. По траве идти было легче. Ни Митя, ни Федя не бывали в этих местах. Слева от дороги раскинулась падь. Кое-где возвышались зароды сена, с их нависших лбов тонкими струйками стекала вода. Мите так хотелось забраться под зарод, согреться и уснуть в сене. Справа тянулся, поднимаясь постепенно в гору, молодой сосняк, деревья стояли осыпанные миллионами водяных брызг, попробуй задень такое…
Митя вдруг остановился, прижал к губам посиневший палец, прислушался. По сырому воздуху плыл едва уловимый звон.
— Что это? Колокол?
— К обедне зовут! — объяснил Котельников.
Сразу за лесом показалось село. Оно раскинулось по берегу реки одной длинной улицей. Блеснула куполами церковь, обнесенная белой оградкой. Два дома выделялись железными, покрашенными в красный цвет крышами, — школа и пятистенка купца Петухова. С бугра было видно, как в огородах кланялись колодезные журавли. С обоих концов улицы к церкви в одиночку и группами двигались богомольцы. Благовест не умолкал.
— А у нас сегодня день всевобуча! — сказал, ни к кому не обращаясь, Федя.