Узнав в чем дело, он скомандовал Косте: «Три шага вперед… арш», взял у него винтовку, показал приемы и велел несколько раз повторить. Костя готов был провалиться сквозь землю, особенно когда поймал на себе взгляд отца. Но вот его поставили в строй. Учение продолжалось. Команды раздавались одна за другой:
— Нале-оп!
— Напра-оп!
— На пле-оп!
— К но-гип!
Маршируя, Костя несколько раз попал ногами в грязь, его восьмифунтовые американские ботинки стали еще тяжелее. Но надо было бегать. Рота рассыпалась цепью для стрельбы лежа. Бойцы падали на взмокшую, разбухшую от снега землю.
— По врагам революции… пли!
Сухо щелкнули курки. Два «выстрела» раздались с некоторым опозданием. Стрелочник Знова погрозил кулаком в ту сторону, где лежали Костя и Васюрка.
Глава седьмая
Петухов и Химоза
После обедни председатель сельревкома, маленький мужичок в старой солдатской гимнастерке, обошел деревню от края до края, приглашая молодежь в школу на собрание. Назначить его на вечер не решились: не было керосина!
Собралось столько народу, что в самом большом классе заняли все парты. Пришлось из ближних домов принести скамьи. Люди заполнили проходы между партами, толпились у порога и даже в коридоре. Пожилых пришло больше, чем молодых. Женщин, особенно девушек, было совсем мало. Молодежь держалась ближе к дверям. Слышались сдержанные разговоры, смех. Многие курили, сплевывая на пол. Класс быстро наполнился едким дымом.
Председатель ревкома подошел к столу.
— Товарищи гражданы! К нам приехали представители рабочего класса. Теперича, в дальнейшем, они обскажут, какие перед нами во всю ширь поставлены задачи. Первый вопрос — что такое Интернацинал…
— Интернационал! — поправила его стоявшая рядом Анна Гречко.
— Я так и говорю — Интернацинал… Второй вопрос — жизнь молодежи при царях, при господах атаманах и создание комсомола… Этот вот высокий белобрысый, — он указал рукой на Митю, — будет Мокин, а этот, похожий на цыганенка, Комогорцев.
— Они женатые или холостые? — раздался чей-то хриплый голос у порога. — Ежели холостые, мы им живо накостыляем, чтобы наших девок не завлекали!
— Это кто там вносит неясность? — председатель ревкома поднялся на цыпочки. — Предупреждаю, товарищи гражданы, слушать и не перебивать, а то на прошлой неделе буржуазный элемент на митинге не давал никому говорить…
— Какой элемент? Фамилия! — зашумело собрание.
— Какая тут может быть фамилия! Одно слово: китайские пельмени. Вот кто больше всех глотку драл!
— А ты не обзывайся! — обиделся кто-то у окна. — Какая же ты местная власть, ежели людей дразнишь!
— Народ так обзывает, не я! — огрызнулся председатель. — Галдеть тут нечего!
Федя поманил к себе пальцем Андрюшу Котельникова и спросил его шепотом, у кого и почему такое странное прозвище. Андрей сказал, что китайскими пельменями прозвали купца Петухова за большие уши.
Первым докладывал Митя.
— В настоящий текущий момент во главе угла стоит Третий Интернационал. Я вам все разобъясню…
— Пой, ласточка, пой! — донеслось с крайней парты.
Не обращая внимания на выкрик, Митя продолжал говорить. Первые две страницы он еще дома выучил наизусть, и сначала доклад шел гладко, а дальше Митя стал запинаться, путать слова, которые сам же написал неразборчиво, делать большие паузы. Анна, глядя на него, готова была заплакать. Неужели докладчик запутается, и собрание на веки вечные станет темой для злых пересудов? Митя перебросил сразу две страницы, прочитал их невпопад и остановился. В классе стало тихо-тихо. И вдруг громкий насмешливый голос:
— Вот, паря! Зараза, а не конек: съел полпуда — и не везет!
Перед глазами Мокина замелькали лица слушателей. И тут он увидел Химозу. Их взгляды встретились: у Химозы — насмешливый, у Мити — суровый, ничего не прощающий. В это время Анна, желая поторопить докладчика, дернула его за пиджак. Митя понял это по-своему: велят садиться, и опустился на табурет. Взглянув на снова притихшее собрание, он начал читать по книге, не отрываясь. Голос зазвучал громко и уверенно. Минут через двадцать Митя закрыл конторскую книгу.
Сразу же начался доклад Феди Комогорцева.
— Мы, большевики, всегда говорим правду в глаза…
На табурете, прихваченном с собой из дому, затрясся в смехе толстомордый мужик, подпоясанный красным кушаком.
— Глядите на него! — говорил он, указывая пальцем на Федю. — От горшка два вершка, а тоже — большевик. Материно-то молоко обсохло у тебя на губах?
— Обсохло, дядя! — нашелся Федя. — И знаешь, когда? Когда ты, мироед, свои карманы набивал, а я в тайгу партизанить ушел!