Очередная атака фашистов была отбита. Чапичев не мог сказать, сколько их было за время его работы заместителем командира танкового батальона и сколько будет еще, но он твердо знал, что война шла, долгая, затяжная, и победят в ней те, кто окажется сильнее. В нашей победе он не сомневался и глубоко верил, что настанет день, когда солдаты в серых шинелях и кирзовых сапогах войдут в Берлин. Ради этого они мерзли, недосыпали. За маленьким участком фронта, который занимал танковый батальон, он видел всю огромную страну, свой солнечный Крым.
Уже в машине, которая увозила его к месту новой службы, политрук снова вспомнил пришедшее сравнение. Солдат в серой шинели, кирзовых сапогах придет в Берлин. «Берлин, русский солдат». Отдельные строчки завертелись в голове, выстраиваясь в стройный образ. Он незаметно начал шептать, рифмуя слова. Поэт всегда в работе…
Уезжая все дальше от передовой, Чапичев не знал, что гитлеровская атака была началом нового крупного немецкого наступления с целью глубокого обхода Ленинграда с юго-востока и создания «большого кольца». Основной удар фашистские войска наносили из района Чудово в направлении на Тихвин и Волхов. Они мечтали соединиться с финскими войсками на реке Свирь и замкнуть восточнее Ладожского озера еще одно кольцо блокады вокруг Ленинграда. Создав численное превосходство в живой силе и танках, противник повел решительное и ожесточенное наступление. Боевые действия для наших войск вначале здесь сложились весьма неблагоприятно. Пробив брешь в стыке 4-й и 52-й общевойсковых армий, немецко-фашистские войска устремились в северо-восточном направлении к Тихвину.
Добраться до города, где размещалась редакция армейской газеты, оказалось нелегко. Дорога была забита беженцами. Они шли нескончаемым потоком. Везли на тележках и тачках домашнюю утварь, узлы с бельем, посуду, коробки с продуктами. И тут же, тесня людей к обочине дороги, двигались черепашьим шагом подводы, автомобили, орудия…
Мимо, шаркая подшитыми валенками по грязной, чуть подмороженной обочине дороги, проковыляла старушка, толкая перед собой тачку. На ней висел мешочек, видимо, с едой.
«Что ее гонит из родного гнезда? — подумал Яков. — Все равно уже помирать пора». Но тут же вспомнил ответ старика, с которым разговорился на станции, когда дивизию перебрасывали на фронт. Одинокий старик оставил в Минске квартиру и ехал в Сибирь. На вопрос Якова, зачем едет с родной земли, тот ответил: «Меж своими людьми и помирать легче. Свои, глядишь, и очи пятаками прикроют и в чистую рубаху обрядят».
Старорусский деревянный Тихвин — город, расположенный к юго-востоку от Ладожского озера на холмистой возвышенности, гудел, словно встревоженный улей. Все было приведено в движение. Военные штабы находились в машинах, готовые в любой момент по приказу командиров двинуться в путь.
…Чапичев вылез из кабины машины, размял отекшие от долгого сидения ноги и пошел в дом, уверенный, что в нем царит такая же суматоха, как и на улицах города, и сотрудники редакции готовятся к эвакуации. Каково же было его удивление, когда еще в сенях, через приоткрытую дверь, из которой валил сизый дым, словно дом топился по-курному, он услышал обычный редакционный спор, какой бывает при обсуждении очередного номера газеты.
Переступив порог, политрук, как положено, обратился к старшему по званию, полному бритоголовому офицеру в чине батальонного комиссара и доложил о себе. Тот, не выпуская из левой руки гранку, еще блестевшую не высохшей краской, шагнул к Чапичеву, крепко пожал ему руку, отрекомендовался редактором газеты и радушно добавил:
— Поэт нам как раз очень нужен. Да вы садитесь, пожалуйста. Потом перезнакомитесь. А сейчас берите-ка гранки и читайте. На свежий глаз всегда виднее. Ну, а чтобы сразу доказать, что вы поэт, вот сюда, под передовую, давайте стихи.
Чапичев растерянно развел руками:
— У меня нет новых.
— Это не так важно. Ведь наши читатели с вашим творчеством еще не успели познакомиться. Для большинства воинов ваши стихи будут новыми. А вообще я лично стихи на новые и старые не делю, — уже глядя на верстку, разложенную на столе, продолжал редактор. — Главное, чтобы стихи поднимали боевой дух солдат. Можете писать и о любви, но так, чтобы солдат прочитал их и еще яростней стал сражаться.
— Ясно! — ответил Яков и, вооружившись карандашом, принялся вычитывать набранные заметки, делая в них кое-какие исправления.