— Посмотрим, что вы тут сделали, товарищ поэт? — несколько минут спустя сказал редактор, собирая выправленные Чапичевым гранки. — Через час должен быть номер готов…
— Извините, если что не так, — робко проговорил Яков. — Я был когда-то чистильщиком сапог и знаю, что после щетки сапоги еще не готовы, а проведешь бархоткой и сразу заблестят…
— Да и правда он тут навел блеск, — пробегая глазами по исправленным строчкам, проговорил редактор, и расхохотался. — Деревянкин, смотри какие чудесные частушки он прицепил к твоей статье.
Сергей увидел свою заметку, в которой писал о пулеметчике-баянисте, балагуре-парне, умевшем музыкой и песнями поднять настроение товарищей. Частушка ему понравилась, и он прочитал ее вслух:
— Чапичев, давайте таких стихов побольше. Но сначала пообедайте, а потом садитесь и пишите для следующего номера.
Дневальный повел Якова на кухню. Она помещалась в крытой машине и стояла под многолетним, теперь оголенным, кленом. Повар, солдат в белом колпаке вместо пилотки, стоял на подножке походной кухни, помешивал в котле и тихо, грустно пел:
Яков растерялся, услышав свои стихи.
Что за наваждение? Сначала корреспондент газеты вспомнил о его стихах, а сейчас их распевал незнакомый повар-солдат. Оказывается, стихи нравились, находили читателей, трогали сердца. Выходит, он напрасно порой стеснялся своего увлечения, не считал себя поэтом. «Мне далеко до Пушкина, — любил отшучиваться он. — Так, для себя бумагу мараю». Кто знает, может быть, завтра в газете прочитают его частушки и начнут их распевать? Нет большей награды для поэта, как признание его творчества. Но о чем он размечтался! Он придержал за рукав дневального, чтобы не мешать повару допеть. А тот, не замечая их, продолжал:
Повар отер рукавом взмокший от пара лоб, прикрыл котел крышкой и тихо, протяжно повторил:
Увидев офицера, он перестал петь. Из котла с шипением вырывался пар.
— Скажи, дружище, где ты слышал эту песню? — заговорил наконец Чапичев, подходя к кухне.
Повар соскочил на землю и, став, как положено перед старшим по званию, сначала доложил, кто он и чем занимается, потом сказал, что песни такой он нигде не слышал, а читал стихи в армейской газете. Стихотворение ему понравилось, и он стал его напевать.
— Но музыка-то, музыка откуда?
— Да я, товарищ политрук, так пою, без музыки. Вот разве когда печка немного подпоет…
— Я не о том, — отмахнулся Яков. — Я спрашиваю о мотиве. Где услышал ты этот мотив?
— Без мотива пою. Так просто. На свой собственный манер, — пояснил повар.
Чапичев, взволнованный услышанной песней, горячо пожал руку повару и признался:
— Это мои стихи…
— Вы поэт?! — удивился повар. — Вот это да-а…
— Что, да?
— Повезло, говорю. Живого поэта вижу. Первый раз в жизни…
— Написал я стихи эти на Дальнем Востоке в самом начале войны, — стал рассказывать Чапичев. — Но как они попали сюда, ума не приложу.
— Очень просто, — сказал весело повар. — Нас с Дальнего Востока сюда перебросили.
— Ну тогда мы, можно сказать, земляки.
Чапичев и повар сели на чурбаны к наспех сколоченному из досок столу, и начался задушевный разговор.
— Ты меня можешь не кормить, а вот песню, пожалуйста, еще раз спой, я мотив заучу, — попросил Чапичев.
— Да ведь песней сыт не будешь, товарищ политрук, — наливая густого супа в миску, ответил повар. — Я эту песню очень полюбил. В ней все точно, как у меня в жизни случилось, — и повар снова запел.
Весь следующий день для работников редакции, как и для всех, кто остался в городе, был напряженным и тревожным. Фашисты взяли город в тиски и подошли к нему вплотную. Оставалась только одна дорога, по которой можно было выбраться из города, но и ее немцы уже простреливали. И чем меньше оставалось дней до 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, тем напряженнее становилась вокруг обстановка. Фашисты стягивали к городу свежие воинские части. Они намеревались в канун праздника предпринять решительное наступление.