Конец 1941 и начало 1942 года ознаменовались новыми победами нашего народа и его воинов над немецко-фашистскими войсками. Гитлер и его приспешники из пропагандистского аппарата много раз с самоуверенной наглостью заявляли: «Если германская армия занимает город, то она уже его никогда не отдаст». Между тем Ростов, Тихвин, Елец, Клин, Яхрома, Калуга, Ефремов, Наро-Фоминск и ряд других советских городов, сотни и тысячи сел были уже освобождены нашими войсками.
В конце декабря войска Кавказского фронта во взаимодействии с военно-морскими силами Черноморского флота высадили десант на Крымском полуострове и после упорных боев заняли города Керчь и Феодосию. Войска Западного фронта разбили шесть немецких армейских корпусов. Под мощными ударами Советской Армии гитлеровцы продолжали отступление, теряя танки, авиацию, артиллерию, оружие.
Разгоралось пламя партизанской войны. Газеты сообщали, что в Белоруссии немецкие гарнизоны чувствовали себя, как в осажденном лагере. Несмотря на усиленное охранение, каждое утро на улицах занятых городов и в районных центрах фашисты обнаруживали трупы убитых гитлеровцев. Взлетали на воздух склады с боеприпасами, рушились мосты и железнодорожные пути, летели под откос поезда с военной техникой.
Как-то в разгар беседы с ранеными в палату вошел человек в накинутом на плечи белом халате.
— Деревянкин! Сергей! — воскликнул Чапичев, вскакивая с места. — Вот это встреча. Ты, конечно, за мной? — И он стал знакомить своих новых товарищей с Деревянкиным.
— Не спеши, дружище, с выпиской, — сказал журналист. — Подлечись как следует, наберись сил.
Он достал из сумки газеты, вышедшие без Чапичева. Яков тотчас же стал просматривать их. В двух номерах нашел и свой материал — статью о бронебойщике Кучумове и подборку стихов. Газеты тут же пошли по рукам.
Деревянкин протянул еще газету.
В ней был напечатан очерк Деревянкина: он написал о подвиге корреспондента Чапичева в подразделении автоматчиков. В очерке привел оперативные данные, сколько техники и живой силы уничтожили артиллеристы благодаря поэту-корректировщику. Командование представило журналиста к правительственной награде.
После первых расспросов о жизни редакции Чапичев поинтересовался, не рассердился ли редактор, что нового корреспондента угораздило в госпиталь.
— Да нет, об этом он ничего… — ответил Деревянкин успокаивающе. — Война есть война. Все качал головой, когда узнал, как тебя немцы в танке катали. Вот, говорит, чертов поэт, куда забрался. Кстати, я и сам недоумевал, как ты там очутился, пока не поговорил с автоматчиками. Они прислали благодарность за твой подвиг. После этого редактор послал меня к ним. «Лучше бы статью от них получить, чем благодарность», — ворчал он, а сам вижу, гордится тобой. То и дело повторяет: «Вот неугомонный! Вот шальной!» Ты мне хоть сейчас расскажи, как там было, в чужом танке? Особенно когда его подцепили и потащили бог знает куда? Сознание, наверно, помутилось?
— Было дело, струхнул порядком, — признался Чапичев. — Но потом освоился и стал думать, как быть дальше. Вспомнил почему-то слова Суворова: «Смелого пуля боится…»
— Зря ты тогда не взял меня с собой: пришлось писать очерк по рассказам, — посетовал Деревянкин.
— Это чувствуется, — Яков слегка улыбнулся.
— А что, не так разве было?
— Если сказать по правде, то все было наоборот. Ну да ладно.
Чапичев быстро разорвал конверт, который ему дал корреспондент, вынул письмо и сразу, казалось, забыл обо всем.
Деревянкин сидел и внимательно следил за выражением его лица. Глаза Чапичева сразу как-то потеплели, и на губах появилась мягкая улыбка.
— Живы! — наконец произнес он. — Долорес пишет, дочурка…
От радости он начал тихо читать стихи:
Вблизи Салгира рос я молодым,
Там юность промелькнула безмятежно,
Как я люблю тебя, мой чудный Крым!
Неугасимо, ласково и нежно…
— Сам понимаю — не шедевр, — сказал он, — но в них встреча с детством, и тогда я чувствую себя мальчишкой. Знаешь, что мне чаще всего снится? Нет, не наши горы, не море, хотя море я люблю до самозабвения. Мне снится паровозное кладбище, где мы играли в детстве. Зной, заросли чертополоха, стрекозы. Цикады постукивают, а на стертых рельсах — проржавленные паровозы. Мне всегда их было жалко. Ведь все есть: и котлы, и колеса, только приборы сняты и свистки…