— Это всем ясно, что скоро, — поддержал другой. — Да хочется враз покончить с этой чумой. Домой, может, к пахоте успели бы…
— К пахоте вряд ли успеем, а к сенокосу наверняка вернемся, — заметил Чапичев.
— Ну и то неплохо, — бросив окурок, сказал усатый боец.
— Но помните, наш путь к дому лежит через Берлин. Там мы поставим последнюю точку, — резюмировал Чапичев.
И солдаты снова дружно взялись за лопаты, начали рыть окопы, укреплять занятую позицию.
Ночью, под покровом темноты гитлеровцы снова пошли в контратаку. У них было заметное превосходство, что позволило им очень близко подойти к нашим позициям. И в эту ответственную минуту майор Чапичев с автоматом в руках появился среди бойцов, с которыми беседовал вечером, и во всю силу своего голоса крикнул:
— За Родину! Вперед!
— Ура! — пронеслось по рядам атакующих.
Бойцы дружно бросились на врага. Десятки фашистов были перебиты в рукопашной схватке. Другие бежали, побросав оружие.
Утром Чапичев обходил позиции бойцов. Он был смертельно усталый, но не подавал вида. И те, кто слушал его задорный голос, невольно проникались симпатией к майору. Зачитывая сводку Совинформбюро, он вносил свои комментарии, основываясь на том, что произошло на их участке, пересыпал свою речь шутками. А сводки не могли не радовать бойцов. И эту радость разделял с ними Чапичев.
— Теперь уже сами немцы не верят в победу, — говорил Чапичев и приводил выдержки из заявлений солдат и военачальников фашистской армии.
Попав в плен, начальник штаба 42-го немецкого армейского корпуса вынужден был сказать: «Немецкое командование принимало отчаянные меры, чтобы остановить наступление русских войск, но не смогло изменить ход событий. Германия войну проиграла. Гигантское и успешное наступление Красной Армии ускоряет окончание войны и день крушения Германии».
А когда нашим войскам сдался в полном составе 242-й немецкий батальон во главе со своим командиром, пленный капитан сообщил: «242-й батальон сформирован в начале января и через десять дней был послан на фронт. По дороге к месту назначения мы расположились на ночлег в здании школы. Ночью в селе поднялась тревога, послышались выстрелы. Солдаты заволновались. Я успокоил их и приказал сидеть и ждать, пока обстановка прояснится. Вскоре русские подошли совсем близко. Было уже поздно что-либо предпринимать — весь батальон сложил оружие и сдался в плен».
Новая атака гитлеровцев застала Чапичева во взводе пулеметчиков, которым командовал его старый знакомый, старшина Пронин. Пришлось спуститься в окоп, к пулеметному расчету, за которым Пронин особенно внимательно наблюдал.
— Новичок, — шепнул он майору, кивнув на большого, с виду неуклюжего парня, прильнувшего к пулемету. — Очень уж нетерпеливый. Немцы еще на горизонте, а он уже палит по ним, как зенитчик…
Чапичев невольно вспомнил другого пулеметчика — Сашу Киселева, который панически боялся немцев и стрелял не целясь. Но потом Саша стал хорошим, смелым бойцом. Может, и этот станет таким, если с ним повозиться.
— Трусит, что ли, ваш новичок? — спросил Чапичев у командира взвода.
— Нет, не трусит. Скорее, наоборот. Только что толку от его храбрости, если он проявляет ее слишком рано.
— Ну это не самая страшная беда.
Спустившись в окоп, Чапичев поздоровался за руку с пулеметчиком и его вторым номером. Пулеметчика звали Володей Солодовым, а его подручного — Сашей Дорониным. Они называли себя земляками. Один — с берегов озера Селигер, откуда начинается Волга, другой — из-под Астрахани, где она заканчивает свой путь. Чапичев по этому поводу заметил:
— На фронте это, как однополчане, — все равно как если б жили в одном селе, только на разных концах улицы.
— Верно, товарищ майор! — оживился Солодов. — У меня дома катерок имеется, сам смастерил. Моторчик все-таки! После войны я во время отпуска смогу ездить к Доронину в гости.
Воспользовавшись затишьем, Чапичев расспросил Солодова о его довоенной жизни.
…Володя родился и до окончания семилетки прожил в доме бакенщика, что в десяти километрах от Астрахани. В школу его возил отец на моторке. Зимой вся семья переселялась в город, в общежитие судоремонтного завода, на котором работали мать и отец. А на лето снова возвращались в свой домик на круче, под которым ютились тысячи стрижей. Уже в третьем классе Володя сам начал водить моторку (отец лишь сидел на корме и правил). А через год Володя и совсем завладел старой отцовской моторкой: сам плавал на ней в школу и обратно. И не было в селе мальчишки, который не завидовал бы юному мотористу. В армию он пошел добровольцем на целых полгода раньше срока. Ехал со сжатыми кулаками, готовый с поезда ринуться в атаку…