— Из всех врагов, какие так или иначе встречались на пути моем, — полушутя, полусерьезно говорит Михаил Николаевич, — самыми лютыми были эти заплатки, ибо они украли у меня самое дорогое, что когда-либо бывает у человека, — первую любовь…
Учеба между тем шла своим порядком. Михаил не был отличником, но в ударники время от времени все-таки выбивался. Из всех предметов больше всего любил русский язык и литературу. Из всех учителей — Екатерину Васильевну Шолохову и директора Чурсина. Первую за то, что заставила по-настоящему полюбить родное слово и русскую литературу, второго за то, что часто выручал голытьбу — подбрасывал по пятерочке сверх стипендии.
— По утрам мы, то есть такие все, как я, бедолаги, — возвращаясь к тем далеким дням, вспоминает Михаил Николаевич, — выстраивались в длинную очередь перед его кабинетом со своими жалобными прошениями, и все выходили от него осчастливленными, чего нельзя было сказать о бухгалтере, встречавшем нас откровенно ненавидящим взглядом. Думается, что директор задерживал свой взгляд на мне дольше, чем на ком бы то ни было. Привлекали его мои ботинки размера, вероятно, сорок пятого в то время, когда хватило бы и сорокового. «Где ты, Алексеев, раздобыл эти броненосцы?» — спрашивал Чурсин, хмурясь. Он сильно картавил, и у него получалось: «буиносцы». Я сообщал, что нашел эту обувку у себя на чердаке, видать, принадлежала она моему деду. Директор качал головой, вздыхал и, наклонившись, наискось писал на моем заявлении: «Бух. Выдать семь руб.». Два рубля приходились на счет страшенных моих «буиносцев».
Екатерину Васильевну Шолохову, — продолжал как бы про себя Михаил Николаевич, — я прямо-таки обожал. Она, вероятно, догадывалась об этом, но виду не подавала: не в ее правилах выделять кого-либо из учеников. Ее малость смущало мое сильное оканье. Помнится, она подходила ко мне и тихо говорила: «Алексеев, зачем же так — «корова», это ужасно!» Я отвечал: «Екатерина Васильевна, но если я напишу: «ка-ро-ва», это же будет еще ужасней!» Она укоризненно улыбалась и отходила от меня, не то огорчившись, не то примирившись с положением вещей. Позже, после войны уже, я получил от нее письмо. Это был отклик на первый мой роман «Солдаты». Она была строга ко мне по-прежнему. Похвалы было негусто. Зато слово «сырой» употреблено старой учительницей дважды: в начале и в самом конце письма-отзыва. За два года до ее смерти (умерла в 1966 году) я побывал у нее дома. Жила совсем одна. Ни упрека, ни жалобы я не услышал от нее, все в ней говорило: «Я свое дело сделала. Теперь, слава богу, могу спокойно умереть». Как хорошо, если бы все мы вот так же приходили в жизнь и уходили из нее — чтобы все было спокойно, мудро и ясно…
Педагогическое училище Михаил Алексеев не окончил. За год до окончания был призван в армию. Это случилось в 1938 году. Сначала служил в Иркутске. В декабре, после курсов младших политруков, был уволен в запас. Уехал в город Сумы к брату Алексею, где вскоре был вновь призван и назначен политруком парковой батареи Харьковского артиллерийского училища (к тому времени его перевели в Сумы). Там и встретил войну. В первые же ее дни брата Алексея, у которого Михаил квартировал, отправили на фронт, и он погиб в 1943 году где-то под Ельней, на Смоленщине.