— Извини за цинизм. Я думал, вы с ним заключали и другие соглашения, не только насчет того, что ему нельзя потягивать актрис, когда ты дома.
— Раньше ты таким не был.
— Да, ты права. По правде говоря, я был довольно доверчив. Потом меня обманула женщина, которой я доверял. Поэтому я больше не питаю иллюзий в отношении людей. Я не только ожидаю от них самых гнусных поступков, но и требую таковых. Не случится ли так, что в суде — под присягой — какой-нибудь штатный сотрудник Белого дома не оценит по достоинству, а то и подвергнет сомнению искренность твоего публичного выступления против мужа по вопросу расовых квот?
— Вот, значит, какого ты мнения обо мне?
— Свидетель, отвечайте, пожалуйста, на вопрос.
— Нет. Может, это покажется тебе удивительным, но я говорила от чистого сердца.
— Нечасто мне попадаются такие принципиальные клиенты.
Глава 8
За три дня до отбора присяжных Бойс составлял свое семьдесят четвертое предварительное ходатайство в суд — личный рекорд, — на сей раз об исключении отпечатков пальцев Бет на плевательнице Пола Ривира из совокупности улик на том основании, что добровольное согласие на снятие отпечатков пальцев, данное ею агентам ФБР, содержит признаки «грубейшего и вопиющего» нарушения Четвертой поправки к Конституции — о запрещении необоснованного обыска. Это была безумная затея, но в голове у Бойса уже рождался замысел предварительного ходатайства номер семьдесят пять, исходящего из еще более смелой посылки: следы французского увлажняющего крема в отпечатках пальцев произведут неблагоприятное впечатление на присяжных, которые полагают, что первая леди Америки должна пользоваться косметикой и средствами ухода за кожей исключительно американского производства.
Телевизор был включен. Бойс изредка поглядывал на экран.
— Добрый вечер, — сказала Перри Петтенгилл — в облегающем свитере и своих неизменных очках, — в эфире «Судейский молоток». Сегодня у меня в гостях один из выдающихся американских судебных адвокатов — Алан Крадман. Добро пожаловать.
Алан Крадман и в самом деле был превосходным адвокатом, одним из лучших, однако даже в своем почтенном возрасте — далеко за сорок — он по-прежнему вел себя как надоедливый двенадцатилетний мальчишка, требующий, чтобы его признали самым способным учеником в классе. На юридическом факультете поговаривали, что он принялся тянуть руку вверх, едва покинув утробу матери. Крадман добился оправдания некоторых наиболее отвратительных представителей рода людского, но при этом, отказываясь пожимать плечами и заявлять, что просто отстаивал незыблемость закона и прав, гарантированных Конституцией, каждый раз упорно продвигался на совершенно излишний шаг вперед и, представ перед телекамерами, объявлял своего ухмыляющегося клиента, на чьих башмаках еще не высохла кровь жертвы, «абсолютно невиновным». Даже коллеги, которые всю жизнь защищали людское отребье и после этого ни на минуту не лишились сна, и те качали головами от удивления, слушая поразительные торжественные заявления Алана Крадмана в защиту своих клиентов. Неужели он действительно убедил себя в их невиновности? Не может быть. Слишком умен. Наверняка дело обстоит несколько сложнее: жизненный опыт позволяет ему беззастенчиво лгать, не боясь прогневить Бога. На сей счет никто не заблуждался, но пресса была в восторге. Всё это страшно нравилось ведущим телевизионных ток-шоу. Телефоны в студии раскалялись от звонков. Да и Алану Крадману всегда удавалось выкроить время, чтобы выступить по телевидению — в любой передаче, с комментариями на любую тему. Если бы его пригласили на Метеорологический канал порассуждать о правовых аспектах систематического образования области низкого давления над Небраской, он тут же согласился бы — при условии, что за ним пришлют лимузин. Человек маленького роста, он нуждался в больших автомобилях.
Крадман ненавидел Бойса Бейлора по четырем глубоко субъективным философским причинам. Во-первых, Бойс спас от наказания больше людей, виновных в преступлениях, чем он. Во-вторых, Бойс был богаче. В-третьих, Бойс был выше ростом и обладал более приятной наружностью. В-четвертых, его избрала своим защитником Бет Макманн.
Разговор с Бет он заказал меньше чем через час после сообщения о том, что ее подозревают в убийстве мужа — а она ему не перезвонила. Такого с Аланом Крадманом не случалось уже лет двадцать. Кем она себя возомнила? Так что теперь он презирал и ее. Ночами он лежал не смыкая глаз и с наслаждением рисовал в воображении, как старшина присяжных объявляет: «Виновна!» Он представлял себе, как искажается от потрясения ее лицо, как ее выволакивают из зала суда. Представлял, как, одетая в ярко-оранжевую тюремную робу, вырывается она из рук палача, делающего смертельную инъекцию, и кричит: «Позовите Алана Крадмана!»