Продрогший, я бреду домой. Ссутулившийся, все еще подволакивающий ногу. Длинная черная толстовка с глубоким капюшоном закрывает половину лица, делает меня похожим на инквизитора, который возвращается после казни. Он только что сжег ведьму. Свою ведьму. Свершился суд Божий. Но кажется, что там, на площади, в очистительном огне сгорела часть его самого.
– Олег, привет, здоровяк! Хотя выглядишь ты не очень-то здорово!
Вадим догоняет меня в лифте. От его продуманной небрежной внешности ничего не осталось. Взъерошенный, в мятой одежде и с аляповатым букетом. Я лишь посторонился, пропуская его в свою квартиру. Ну как в свою, у меня уже есть покупатели, так что еще немного, и адьес, хмурый город.
– Да что у тебя случилось за пару недель? На тебе лица нет. И где Алена? Вы же хотели съехаться.
– Не произноси при мне ее имя.
Я скрестил руки на груди и замер, глядя, как Вадим хозяйничает на кухне.
– Вы что, поссорились, да? Мать меня тоже из дома поперла. Представляешь, она заладила: единственный внук, единственный внук, а то, что страдает единственный сын, ей без разницы. Живу в коммуналке у друзей, голову нормально помыть не могу, вот сегодня решил зайти к ней, попробовать наладить контакт. Даже цветы купил. Красивые?
Я машинально кивнул, но спохватился:
– Ты с ней с помощью этих цветов собрался мириться? Или это мягкий вариант на случай, если она начнет тебя бить?
Вадим обиженно шмыгнул носом:
– А по-моему, очень даже славные, жизнерадостные такие.
– Тогда сними эти жуткие бантики, и бумагу сними, теперь небрежно накрути ленту. Пионы сами по себе хороши. Вот, другое дело.
Заметив удивление в глазах друга, я объяснил свои познания страстью матери к цветам, но все равно стало неловко, и я сменил тему:
– У тебя что, будет сын?
На самом деле мне все равно, просто вежливость, но Вадим ее заслуживает.
– Понятия не имею, но я точно уверен – пацан. Что я буду с девчонкой делать, скажи?
– Косички друг другу заплетать. Выпить хочешь?
Вадик смутился и начал отнекиваться.
– Ну нет, так нет. А вот я буду.
Локтем сдвинул скопившиеся бутылки и плеснул себе еще.
– А ну-ка погоди жрать, сядь и выкладывай как на духу.
Насупленный и грозный Вадим выглядит смешно, но он прав в одном: настало мое время излить душу.
Я рассказал обо всем, о том, что должен был передать деньги своим коллегам, о том, как пришлось объясняться с Томилиным. Бывшему наставнику я скормил байку о том, что уничтожил меченые купюры. Глупо, конечно, но Томилину ни к чему знать о поступке Алены, иначе он ее из-под земли достанет.
Впрочем, Валерию Петровичу стоило бы сказать мне спасибо: подкупать никого не пришлось, вскрылись нарушения самого Коссе, и он сдал Звягинцева в лучшем виде, так что информацию теперь собирает новый штат. А деньги… Что ж, продажа квартиры покроет расходы, я верну ему все до копейки. Кстати, Томилин назвал меня своим самым большим разочарованием, пока в отношении меня ведется служебная проверка, но как бы она ни закончилась, в этой сфере мне теперь нечего ловить.
Полгода назад я был бы раздавлен: остаться у разбитого корыта после стольких усилий. Месяц назад я бы с радостью начал все заново. А теперь не знаю. Если бы Алена была рядом, она бы нашла нужные слова, мы поехали бы в отпуск. Я думаю о ней каждый день, и это сводит меня с ума куда сильнее, чем все остальное.
Вадим сочувствующе кивал и слушал, подбадривал и соглашался, но когда я рассказал правду об Алене, не поверил.
– Олег, я не понимаю, как тебе такое вообще могло прийти в голову. Она – честный человек, который зарабатывает на жизнь своим трудом.
– А если обстоятельства сложились так, если от этого зависит чья-то жизнь, ты бы устоял от искушения взять такую сумму, а?
– Даже если так, она бы попросила у тебя взаймы. Ты больше с ней не разговаривал с того дня?
– Она звонила. Много раз. Я не ответил. Потом пришло сообщение.
«Я не знаю, что у тебя случилось, но я точно у тебя ничего не брала. Не понимаю, почему ты мне не веришь, но я не стану тебе ничего доказывать. Ты уже достаточно сделал мне больно. Да и я тоже не хочу тебя видеть».