Откачав бензин и приняв на борт партию раненых, «щука» двинулась в обратный путь. В наушниках лодочного акустика то и дело слышались свистящие шумы корабельных винтов. Лодка ложилась на грунт, затаивалась, чтобы через некоторое время снова дать ход. В отсеках не хватало воздуха, раненые метались на подвесных брезентовых койках.
Жора Оловянников лежал на спине, перевернуться на живот он не мог - больно саднила обожженная бензином кожа.
- Ты-то вроде здешний, браток? - спросил его сосед, спеленатый бинтами армейский лейтенант. - Где же тебя угораздило?
Жора не ответил, хотя расслышал вопрос: слух начал к нему возвращаться. Ему стало вдруг обидно за свою невезучесть. Припомнилось все: и очки, и убитая лошадь, и вот теперешнее нелепое состояние, о котором и говорить-то совестно. Он порывисто уткнулся в подушку, а лейтенант деликатно отвернулся.
А в это время за стальной переборкой в соседнем отсеке писали на краснофлотца Оловянникова представление. К боевому ордену.
ЖЕНЩИНА НА ПОДЛОДКЕ
Капитан третьего ранга Мирский вернулся из штаба расстроенным. Он пригласил к себе в каюту замполита и долго не начинал разговора, сердито шуршал бумагами.
- Что у тебя стряслось, Сергей Егорович? - участливо спросил замполит. Он был на десять лет старше командира и с глазу на глаз говорил ему «ты».
- Худо дело, Иван Ильич. - Мирский досадливо подергал пышную бороду, которая казалась приклеенной на его моложавом розовощеком лице. Он начал отпускать ее в одном из трудных боевых походов, из которого лодка вернулась без вертикального руля и с дырявыми балластными цистернами. Поначалу борода служила мишенью для острот и шуток всего дивизиона, но постепенно к ней привыкли.
- Отчего худо? - удивился замполит. Ведь шел июль сорок пятого года, и казалось, все худшее осталось позади, а сам замполит
все чаще видел во сне свою школу, где до войны преподавал физику и куда собирался вернуться после демобилизации.
- На-ка вот, полюбуйся! - сказал командир и протянул листок.
Иван Ильич недоуменно повертел бумагу перед глазами. Это был список фамилий каких-то незнакомых людей, завизированный начальником штаба дивизиона и заверенный печатью.
- Читай пятую фамилию сверху, - подсказал не без ехидства Мирский.
- Скворцова Наталья Сергеевна, старший инженер…- громко, как на уроке, прочитал замполит,
- Понял теперь?
- Пока не совсем.
- Бригаду инженеров к нам подсаживают, новый акустический прибор испытывать.
- Это большая честь для нас, - улыбнулся замполит.
- А Наталья Сергеевна? - многозначительно спросил Мирский. - Кабы ты ее видел, Иван Ильич, забеспокоился бы не меньше моего. Чует мое сердце, хлебнем мы с пей горя и заботы!
- Давно ли ты стал таким суеверным, командир?
- При чем тут суеверие, комиссар? Или ты не знаешь, каким, к примеру, взглядом провожает наш вестовой Сенюшкин каждую захожую медсестрицу? Делает стойку, как породистый сеттер. А у нас с тобой таких сенюшкиных немало. Боюсь, что из-за этой Натальи Сергеевны многим служба в голову не пойдет.,.
- Плохого пока ничего не вижу, - возразил замполит, вспомнив почему-то жену, с которой расстался в начале войны и по которой тосковал.
Инженер Скворцова пришла на лодку в субботу во время большой приборки. Она была одета в цветастое
крепдешиновое платье, которое ярким пятном выделялось па залитом мазутом и порядком захламленном причале.
Вестовой Сенюшкин, прибиравшийся на мостике, выпустил из рук веревочную швабру и бросился к переговорной трубе.
- Ребята, к нам мадам! - приглушенно крикнул он вниз. - Чугунов, включай вытяжную!
В чреве подлодки зарокотал электрический вентилятор, а из рубочного люка пахнуло смесью масляной гари с ароматами камбуза.
Услужливый Сенюшкин встретил гостью возле сходни и проводил до самого вертикального трапа. Едва ступив па первую его перекладину, Наталья Сергеевна почувствовала, как парашютом надулось ее платье где-то возле головы. Инстинктивно она попыталась рукой схватить его край, но, ощутив под собой пугающую пустоту, снова вцепилась в металлический поручень. Только коснувшись ногами палубы, она укротила буйствующий крепдешин.