– Кошмарное дело, – ахнул, не выдержав затянувшегося молчания, Марков. – Так надругаться, во времечко подвалило! Рубить-то зачем?
– Не хотели, чтобы труп опознали, – уверенно отозвался Зотов.
– Потому и головы нет, – скривился Решетов.
– Неплохо задумано, – кивнул Зотов. – Повесить на парня подозрение в убийстве Твердовского, и концы в воду. Бегайте, суетитесь, ищите. Голову, видимо, отдельно спрятали. Только исполнение подкачало – наколочку приметную пропустили и поленились дальше в лес оттащить или вовсе в болото. Халтурная работенка.
– Есть такое, – согласился Решетов. – Но уж больно затейливо. Не пойму я. – Он невольно посмотрел в сторону ледника. – Мои зарезаны, Валька разрублен, Твердовский задушен.
– А кто сказал, что убийца один?
– Несколько?
– Угу, причем, скорее всего, действуют они независимо.
– Да ну на хер.
– Сам посуди. – Зотов хлопнул кусок Валькиного мяса. – У нас расчлененный по всем правилам труп, инсценировка самоубийства и три поножовщины с вырезанием цифр и множеством колотых ран.
Марков, наглядевшись, как Зотов вольно обращается с трупом, сказал с долей суеверного ужаса:
– Экий вы небрезгливый, Виктор Палыч. Меня аж выворачивает всего, а вы огурцом.
– Работа такая, – хмуро отозвался Зотов. – Это цветочки еще. В двадцать первом меня в саратовскую чрезвычайку перевели, молодой совсем был, опыта с гулькин нос. Голод в самом разгаре, за пуд хлеба миллион просят, избу можно на ведро квашеной капусты сменять, в городе терпимо, снабжение какое-никакое, а деревни сплошь вымирали. По селу едешь – вонища, кругом трупы гнилые, дети с распухшими животами и глазенками древних старух, ручонки протягивают, хлебушка просят, взрослые кожей обтянуты, ворочаются в пылище и стонут, к коню ползут, пытаются копыта погрызть, а зубы выпадают из стершихся десен. Поехали мы на задание: по дороге на Бальцер начал народ пропадать. Время тяжелое, жизнь копейки не стоила. Покружили, народец поспрашивали, вышли на хутор один. Семейка жила – муж, жена да сынишка придурошный. Как нас увидали – родители сразу в бега. Да разве в голой степи убежишь? Поймали – трясутся, баба в обморок пытается хлопнуться, мужик припадошного разыгрывает. Спрашиваем: «Зачем бежали?», отвечают: «Испужались, не каждый день конные едут, думали, банда». Повели на хутор, там понятно стало, чего бежали они. В доме мясным духом таращит, густым, наваристым, свежим. На кухню ввалились, твою же мать, стоит корыто с кровью свернувшейся, на столе труп человеческий, наполовину разделанный, в печи три полуведерных чугуна с мертвечиной вареной, и сынишка их – идиот, с поварешкой сидит, глазками хлопает. Кушать вроде как подано. Дальше плохо помню, голова помутилась, на улицу выскочил, надышаться не мог. Двадцать лет прошло, а запах этот, сладкий, жирный и липкий, в глотке стоит. У нас двое после этого из ЧК ушли, молодые, здоровые парни, хлебнувшие империалистической и гражданской, а я к мертвецам стал спокойнее относиться. Мертвец – сволочь безвредная, с той поры боюсь только живых.
– Тьфу, Виктор Палыч, расскажете на ночь всяких страстей. – Маркова передернуло. – Нас-то голод краешком самым задел, обошлось, но наслышались всякого.
– Людоеды? – заинтересованно спросил Решетов. Этого страшными байками не пронять.
– Ну. Заманивали беженцев, обещая ночлег и кормежку. Благодетели. Жрали сами и на рынок возили, торговля бойкая шла. Почти двести кило мяса распродали. Мы потом окрестные деревеньки объезжали, у сельсоветов бумагу вывешивали: «Мясо, купленное у Тихона и Марьи Кишко, приказано сдать – человечина». Председатели по дворам ходили, народишко совестили. Думаете, сдал кто? Ни куска. Знали, откуда мясо, и жрали. Так к чему я веду?
– Я почем знаю? – удивился Решетов. – Аппетит испортить решил или щас мораль какую позаковырестей завернешь. Типа человек человеку волк.
– Бес с ней, с моралью. – Зотов вновь указал на расчлененное тело. – В первых двух преступлениях прослеживается точный расчет, подготовка, а в остальных – звериная жестокость, работа сумасшедшего. Заметьте, способы разные. Не просто разные, вообще ничего общего нет. Убийства Твердовского, Вальки и твоих парней разными людьми совершены. Преступники крайне редко меняют почерк, это как отпечатки пальцев.