Начальнику Особого отдела Твердовскому.
Присмотритесь к бойцам, проходившим службу в 113-й стрелковой дивизии Западного фронта. По имеющимся данным, часть из них завербована немцами и внедрена в партизанское движение с целью организации террористических актов. Будьте осторожны, это безжалостные и крайне опасные люди.
С уважением, доброжелатель.
Такс, анонимочка. Хорошее дело. Подача несколько странная, без пафоса, казенным языком, сухая и точная, как оперативная информация. Обычный колхозник так не напишет. Ниже кляузы подпись другим почерком:
Принять в разработку
Зотов выбрал наугад тетрадку и сверил почерк. Многозначительная фраза «Принять в разработку» оставлена Твердовским, тот же наклон, та же угловатая «о», та же «р» с хвостиком-завитком. На большом листе одна запись:
22.04.42.
Отправлены запросы по 113-й дивизии в отряды «Пламя», «им. Чапаева», «им. Калинина», «Большевик», «Смерть фаш. оккупантам», бригаду Сабурова.
Жду ответа. Интересная картина вырисовывается.
«Да какая картина?» – чуть не заорал Зотов. Ну почему, почему больше ничего нет? Круг замкнулся. 113-я дивизия! На ум пришел разговор с партизаном Иваном Крючковым, сразу после убийства Твердовского. Он был вызван особистом именно по делу 113-й дивизии, и к Зотову у лейтенанта какой-то важный разговор назревал. Эх, Олежек-Олег. С чего начали, к тому и пришли. Вспоминай, вспоминай… Аверкин из 113-й дивизии? Нет, в удостоверении значится сорок пятая стрелковая дивизия пятой армии. М-м-м… да, Киевский особый. Не то, совершенно не то… Черт!
Зотов сгреб бумаги Твердовского в кучу, все до клочка. Потом разберемся. Заглянул под стол, простучал стены, поковырял финкой пол. Ничего, пусто. Будет время, надо вернуться и осмотреть еще раз. Хотя нет, опасно в таком виде все оставлять. Он прихватил архив и поднялся наверх. Анька с Антониной пили чай.
– Нашли? – вымученно улыбнулась хозяйка.
– Нашел. – Зотов продемонстрировал кипу листов.
– Чаю морковного хотите? Я сразу растерялась, не предложила, дурная голова. А может, поесть? Картошка сварилась, уж не побрезгуйте.
– Спасибо, хозяюшка, но в другой раз, мы торопимся. Еще раз большое спасибо, вы нам очень помогли. – Зотов шагнул к двери. – И да, из подвала все лишнее лучше убрать. Будет спокойней.
– Уберу, сейчас же уберу!
– Всего доброго. – Прежде чем выйти, Зотов обернулся на печь. Кусочек рафинада исчез.
На другой стороне улицы столпились деревенские, боясь подойти. Карпин встретил испытующим взглядом и дисциплинированно промолчал.
– Доволен, полководец, – прокомментировал мнущийся у калитки Шестаков.
– Смотрите, чего нарыл. – Зотов украдкой показал добычу.
– Для сортира? – хмыкнул Степан.
– Бумаги Твердовского!
– И тетрадь синяя? – ахнул Шестаков.
– Тетради нет, но не суть, Миш, убери. Вернемся в отряд, сразу отдашь.
Карпин принял стопку листов и, убрав в полевую сумку, спросил:
– Уходим?
– Дайте пару минут. – Зотов мельком глянул в сторону церкви. Удача сама пришла в руки, грех не воспользоваться.
Он пошел к храму, на ходу подмигнув собравшимся бабам. Через два дома, у покосившейся избенки, опиралась на редкий штакетник древняя старушка, ровесница последнего императора. Крохотное личико скрыто в шали, рот безвольно обвис, на крючковатом носике волосатая бородавка.
– Здравствуй, мать.
– Здравствуй, сынок, – шамкнула бабка, показав голые синие десны.
– Церковь работает?
– Работает, миленький, работает, кажное воскресенье колокольня на службу зовет. А мы ходим, миленький, ходим. В тридцать втором закрыли церковку, осиротинили нас, батюшку, отца Исая, сослали, а немцы по новой открыли.