– Думаете…
– Я ни о чем не думаю.
– Понял, сделаем. – Марков стреканул испуганными глазами и убежал.
Зотов привалился к стене. Аверкин – сотрудник НКВД, коллега по цеху, мать его так. Не было печали, черти накачали. Участник героического киевского подполья, невесть как и с какой целью очутившийся в брянском лесу. Предположения? Как водится – никаких.
Хотелось одного – забраться в чащу, выгнать медведя, уединиться в берлоге и жить праведной жизнью отшельника, пока это все не закончится. Мечты идиота. Материалы дела засекретить и передать в Центр… Угу, а если никаких материалов и нет? Во всей этой катавасии Зотов и думать забыл о бумажной работе. Ну Аверкин, ну сукин сын. А в Центре потребуют, ох как потребуют, там немножко не любят, когда один агент убивает другого. Странные люди. Теперь все жилы повытянут. А и пусть… Зотов неожиданно понял, что ему все равно. Его захлестнуло безразличное, вялое равнодушие. Абсолютная покорность судьбе, неприличная члену партии и бравому партизану. Дальше фронта не сошлют… Мысли путались, измученный недосыпанием мозг норовил отключиться. Может, тут кругом агенты одни? Марков, Лукин, одноногий повар… Какая чушь… Какое сегодня число? Не все ли равно? Самолет, нужен самолет… Библия…
Веки слипались. Зотов клюнул носом и незаметно уснул. Снился ему почему-то отец Филофей, поливающий из пулемета немецких псов-рыцарей, в кольчугах и шлемах с рогами. Немцы сотнями падали, выстилая телами почерневший, источенный огнем и порохом снег. Филофей хохотал и строчил, по колено засыпанный желтыми гильзами, не видя, как сбоку, ползком, подбирается фашист с крестом на латах, автоматом за спиной и ножом в правой руке. Фашист на миг обернулся, и Зотов узнал Аверкина со страшным, обезображенным ненавистью лицом. Зотов распахнул рот в немом крике, хотел предупредить Филофея и не успел…
– Товарищ. – В сон ворвался чужой голос, кто-то тронул Зотова за плечо. – Товарищ!
– А? – Зотов резко сел и, еще не проснувшись, нашарил рукоять автомата. Мутное пятно перед глазами сфокусировалось в поросшее редким пушком молодое лицо.
– Командир зовет, – робко пояснил молоденький партизан в драном пиджаке. – На складе он.
– Иду. – Зотов тяжело взгромоздился на подгибающиеся ноги, мельком взглянул на часы. Спал он двадцать минут. Неужели Марков с добычей? Башка раскалывалась, в висках тукала вскипевшая кровь. Зотов вывалился на улицу и пошел к складу, глотая свежий воздух и растирая щеки и опухшие, слезящиеся глаза.
В складскую землянку он едва не упал, в последний момент успев схватиться за притолоку. Марков поработал на славу, обитель Аверкина оказалась перевернута вверх дном, пол перекопан, хоть картошку сажай. Сам командир сидел на стуле с загадочным и довольным видом, держа жестяную коробку.
Будь Зотов охотничьим псом, поднял бы хвост.
– Успехи, товарищ командир?
– Имеются, – солидно заявил Марков и, не выдержав, затараторил: – Вы как знали, Виктор Палыч, как знали! Вот оно, чутье! Жерди с пола сняли – и гляньте, чего в углу было закопано!
– Бомба?
Марков испуганно дернулся и выдавил улыбку.
– Скажете тоже…
Зотов забрал жестяную коробку из-под табака, размером сантиметров двадцать на тридцать и высотою в ладонь, приложил к уху и осторожно встряхнул.
– Заглядывали?
– Не-ет, – истово соврал Марков. – За вами сразу послал!
Зотов присел рядом и поставил коробку на стол. Плотно прилегающая крышка открылась с легким хлопком. Сверху, на тряпочке, лежал завернутый в бумагу, новенький, в заводской смазке ТТ с запасной обоймой. Под пистолетом деньги – пачка немецких оккупационных рейхсмарок и две пачки родных советских рублей номиналом в десять червонцев с укоризненно поглядывающим Лениным. Зотов сунул банкноты Маркову.
– А мне куда? – удивился командир.
– Пересчитаете, составите опись. – Зотов вытянул из коробки стопку документов. Сверху советский паспорт в серой обложке, на имя Аверкина, с фотографией и киевской пропиской. На первой странице широко раскинул крылья одноглавый орел со свастикой в сжатых когтях – штамп немецкой оккупационной администрации. Дальше интересней. Зотов нахмурился, обнаружив под паспортом аусвайс немецкой вспомогательной украинской полиции, без фото, но со знакомой фамилией Аверкина А. С.
– Узнаете? – Он развернул документ перед Марковым.
Командир побледнел.
– Час от часу не легче. Ой, полетит моя голова!
– И не только ваша, – успокоил Зотов, извлекая из коробки фотографию. Со снимка смотрела улыбчивая женщина средних лет, с кудрявыми волосами и пускай не очень красивым, но милым лицом. На обороте подпись: «Москва, 1939 г.». Фото обгорело по правому нижнему углу, словно его спасли из огня. Или хотели сжечь, но опомнились. Неужели те самые личные вещи, которых так не хватало при первичном обыске? Жена? Любовница? Сестра? Подруга по переписке? Первая учительница?