– Михаил Федорович, почта в отряде налажена?
– Налажена, – кивнул Марков. – Начиная с декабря каждым самолетом письма переправляли!
– Аверкин писал кому-нибудь?
– Точно нет, я бы помнил, все письма через меня и Олега Ивановича шли. – Марков наморщил лоб. – Он вроде говорил – нет у него никого, всех фашисты побили. Врал?
– Понятия не имею. – Зотов отложил фотографию лицом вниз. От взгляда незнакомой женщины стало не по себе.
В коробке с сокровищами осталась последняя вещь – истрепанная записная книжка. Кончики пальцев уколол электрический ток. Фотографии, деньги и документы лишь мишура, кусочки в мозаике, затейливый шифр без ключа. Зотов раскрыл книжку, исписанную убористым почерком, на первой странице и увидел многократно обведенное чернилами слово:
Дневник
и дальше что-то вроде предисловия:
Дневник вести нельзя, так нас учили в ЦШ. Дневник – прямой путь к провалу, неопровержимая улика, нарушение всех правил конспиративной работы. Я, майор госбезопасности Аверкин А. С., находясь в здравом уме и твердой памяти, знаю это и готов к последствиям. Иначе нельзя. Для меня это единственная возможность не сойти с ума и попытаться доказать свою невиновность, когда время придет.
Судя по прыгающему, неровному почерку и разводам чернил – писал очень взволнованный человек. На это указывала и первая запись дневника – выведенная уверенно и разборчиво. Видимо, предисловие написано позже, чем начат дневник.
1941
19 сентября
Решил – буду вести дневник. Для потомков, пусть знают, как мы боролись с врагом. Почему начал сегодня? Сегодня в город вошли немцы, Красная Армия отступила с боями. Отчетливо слышна канонада, за Днепр летят сотни самолетов с крестами, дрожит под ногами земля. Нелюди в серых мундирах повсюду – на Крещатике, на набережной, у театра оперы и балета, на Артема и на Тараса Шевченко. Несколько сотен предателей встречали оккупантов хлебом-солью и колокольным звоном. Их время придет – поквитаемся. Город разом потускнел, увял, потерял цвета. Впечатление огромного кладбища. Люди прячутся. Всюду сытые, довольные немецкие рожи. Думают, победили. Ничего, хлебнут крови. Завтра 20-е, день нашей мести. Мы не сдадимся!
20 сентября
Свершилось! Первый удар по врагу нанесен…
Зотов читал, погружаясь в трясину крови, ужаса и предательства. От надежды на скорую победу к полному разочарованию и помешательству. Редкие, пронзительные в своем содержании записи. Постепенно примешивающиеся нотки безумия. Смерть, отчаяние и животный ужас, потеками сочащиеся с пожелтевших страниц. Ближе к середине появились цитаты из Библии. Коммунист и подпольщик надломился в определенный момент. Отчеты о боевых операциях сменялись сценами из жизни города: виселицами, массовыми расстрелами, голодом. Тяжелая поступь нового немецкого порядка. Двадцать две страницы кошмара, с первого дня оккупации до прихода в лагерь партизанского отряда «За Родину». Между этими событиями три страшных месяца. Боль и немыслимые душевные муки. Запятнанная совесть, сводящая человека с ума. Дневник как единственный якорь, удерживающий Аркадия Аверкина от падения в бездну.
Зотов рванул душащий воротник, воздуха не хватало. Он не заметил, как полетели оторванные с мясом пуговицы. Марков сидел, не в силах нарушить молчание и не понимая, что происходит.
Последняя запись после долгого перерыва, 1942 год:
28 апреля
Твердовский убит. Это моя вина. Они убили его. В отряде появился человек из Центра, и Олег определенно был намерен поделиться с ним подозрениями. Он подписал себе приговор. Значит, все подтвердилось. Кровь Твердовского на моих руках. Я по локоть в невинной крови, пришла пора смыть ее кровью виновных. Много званых, да мало избранных. Господи, на тебя одного уповаю. Помилуй мя грешного…
У Зотова из горла вырвался сдавленный хрип. Так хрипит загнанный раненый зверь. Дневник убийцы дал ключ к разгадке. Игра подошла к завершению. Зотов нашарил в кармане позабытую записку Каминского и, уставившись пустыми, омертвевшими глазами на перепуганного Маркова, сказал тоном, не терпящим возражений. Его голос был глух: