– Нет, закончим с советом, будет полковнику Рихтеру подарочек. – Губы Решетова растянулись в зловещей ухмылке. – Витя у нас из Москвы, многое может порассказать, да, Вить?
– Как Кузьма поросят в колхозе сношал? – Зотов расслабился, сердце дернулось и вновь завелось. Можно немного пожить.
– Тварь! – Кузьма подскочил и ударил в лицо. Зотов опрокинулся на спину, рот наполнился противным, отдающим медью киселем. Пинок сапога в ребра заставил согнуться и сдавленно заурчать.
– Хватит, – прекратил экзекуцию Решетов. – Руки свяжи – и в яму.
– Поднялся! – Кузьма рывком поставил Зотова на колени. – Только дернись, паскуда!
Зотов зашипел от резкой боли и сплюнул тягучую, липкую кровь. Сгусток повис на подбородке. Кузьма пыхтел за спиной, перетягивая руки веревкой.
– Встал, тварь! – Ствол врезался под лопатку.
Зотова вывели на улицу, прохладный ночной ветерок остудил разгоряченное, огнем полыхающее лицо. С низины на урочище в мертвом лунном свете ползли лохмотья сырого тумана, пахло болотиной и стоячей водой. На поле из седой пелены торчали островки сухого чертополоха и одинокие кривые березы. Под черным куполом храма зловеще причитал козодой. Смрадное дыхание Кузьмы касалось затылка. О том, чтобы сигануть в кусты, не могло быть и речи. А Зотов и не стремился бежать.
– Чертячья ночка, – посетовал Кузьма, пихая пленника по едва заметной тропе.
– Нам на руку, – хмыкнул Решетов. – Лестницу приготовил?
– Обойдется, не прынц, – паскудно хихикнул Кузьма, тропка привела за церковь. – Лети, дорогой!
Зотова пихнули в спину, он испуганно вскрикнул и рухнул в черную бездну. Свалился плашмя – от удара выбило дух – и заворочался огромным оглушенным червем. Падение смягчил ковер из прошлогодней листвы. Зотов перевернулся на спину и увидел над собой пятно звездного неба. Яма была метра три глубиной.
– Не убился? – На фоне ночного неба появилась голова Кузьмы.
Зотов нечленораздельно замычал в ответ, суча ногами и молясь, чтобы переломов было поменьше.
– Живучий ублюдок, – хмыкнул Кузьма.
– Сходи кликни Павленко, – распорядился Решетов, невидимый в темноте. – Пусть караулит.
– Да куда он денется?
– Иди.
– Возись тут со всяким дерьмом…
Кузьма ушел. Зотов прикусил губу, сдерживая рвущийся стон. От боли темнело в глазах. В яме царила чернильная, непроглядная мгла, дышала в лицо подвальной сыростью. Луна высвечивала край искрошенной кирпичной кладки. На дне скопилась бодрящая ледяная вода, левый бок и задница промокли насквозь. Зотов усилием воли заставил себя подняться на подкашивающиеся ноги.
– Никит, а Никит? – Из горла вырвался хриплый смешок.
– Ну. – Над краем склонилась черная фигура.
– Ты подумай над моим предложением. Еще не поздно уйти.
– Для меня поздно, Вить.
– Хозяин – барин. Можно вопрос на правах последнего желания обреченного?
– Валяй.
– Картинка сложилась, кроме одного – зачем ты к немцам ушел?
– Много хочешь знать. – В темноте вспыхнула спичка, на мгновение осветив меловое лицо Решетова. Заалел огонек сигареты. Капитан помолчал, выпустил струю сизого табачного дыма и произнес:
– Помнишь летчика-майора из самообороны Тарасовки?
– Расстреляли которого? Помню. Ты его еще предателем заклеймил. Кто бы знал…
– Не вяжись к мелочам. Помнишь его слова? Жить он хотел, просто жить. Я тогда слушал и мурашки бежали. Себя я тысячу раз спрашивал. И ответ один – жить, сука, хотелось, как угодно и кем угодно, но жить. И не в лагере издыхать, не в лесу мыкаться, а попытаться уцепиться за единственный шанс. Нас в июле в болотах крепко зажали, жрать нечего, помощи нет, связи нет, ни хера нет. Чуть шевельнешься – немцы артиллерией кроют. Лежим, живые и мертвые вперемешку, трупы раздулись, вонища жуткая. Люди сходили с ума. Командир наш, генерал-майор Алавердов, держаться приказал, мол, помощь близка, Красная Армия перегруппируется и со дня на день выручит нас. Ага, выручили. Немцы в матюгальник орут: «Рус, сдавайся, Минск взят, Киев взят, сопротивление бесполезно». Утром просыпаешься в трупной бурде, а кругом словно белый снег навалил, листовки с самолета накиданы. В листовках пропуск в плен: «Красноармеец, убивай жидов и комиссаров, тебя ждет горячее питание и хорошее обращение». Милости просим. Кто те листовки прятал, тех перед строем стреляли. Видел ты тот строй? Стоят оборванцы, все в грязище, крови и дерьме, неделю ничего не жравшие, кроме травы, а им про долг перед Родиной парят. Мрази. Вот тогда я сломался, подумал, на хер мне, такому молодому и красивому, подыхать? За что? Неужели, если я сдохну в этом болоте, Родине полегчает? Я тогда ротой командовал, от той роты к началу июля осталось двадцать семь человек. Кузьма с Малыгиным предложили к немцам уйти, у них уже группа была, свои проверенные ребята. Предложили, а сами ножики крутят. И я согласился. К немцу не хотелось с пустыми руками идти, подумали – если отличиться сумеем, по-иному плен наш пойдет. Как стемнело, окружили палатку генерала, охрану порезали, Алавердова скрутили и к немцам ушли. С подарочком.