Решетов замолчал, попыхивая сигаретой.
– И вам это зачлось, – закончил за предателя Зотов.
– Зачлось. – Решетов отбросил окурок и сразу прикурил новую сигарету, его руки тряслись, долго брякая полупустым коробком. – Вместо дулага, откуда выход один – ногами вперед, попали в полицию. Дальше ты знаешь. Не думал, что исповедоваться придется.
– Как спишь после этого?
– Не поверишь – отлично. Поначалу терзался, не без того, потом полегчало. Что сделано, то сделано, прошлое не вернуть. У нас двое из группы сломались, не выдержали, кишка оказалась тонка. Один вены в бане вскрыл, второй запил и начал трепать. От него до Аркаши, пронырливого сукиного сына, информация о 113-й дивизии и дошла. Хорошо, вовремя глотку успели заткнуть.
– И стоило это того?
– Не знаю, – выдохнул Решетов. – Главное – жив.
– А зачем тебе жить?
– Пошел ты. – Решетов вполголоса выматерился. – На моем месте окажешься – узнаешь, а мою поганую шкуру тебе скоро надеть предстоит. В абвере простой выбор дадут – петь соловьем или кишки на руку намотать. Тогда вспомнишь меня.
– Вспомню, Никит.
– Смейся, Вить, смейся. – Решетов загорячился и зачастил: – Нельзя мне было иначе, нельзя. – В голосе слышались умоляющие нотки. Человек, предавший все, что имел, искал сочувствия в этот момент. – Понимаешь?
– Понимаю.
– Да ни хера ты не понимаешь. – Решетов отпрянул, в яму, сыпанув искрами, полетел окурок. Послышались голоса.
– Павленко привел, – буркнул Кузьма.
– Задержанного охраняй, – распорядился Решетов.
– Будет исполнено, – прогудел Павленко. Зотов по голосу вспомнил угрюмого, неразговорчивого бородатого мужика.
– Кузьма, – позвал Решетов. – Сколько ходу до лагеря? Часа полтора?
– Где-то так, если мух …ом не ловить.
– Ага, сейчас без пятнадцати два. Иди к Пакшину, пусть летит в отряд, словно в жопу ужаленный. Пусть глянет, что там да как. Если спросят, пусть скажет, я планшетку в землянке забыл и дело срочное.
– А если его…
– Вот и проверим, насвистел нам Витек или нет. К шести Пакшин не вернется, значит, снимаемся и уходим. Ясно?
– Ясно.
Судя по звукам, Кузьма убежал срывать Пакшина с обжитого гнезда. Осторожен Решетов, молодец. Только ничего не выйдет с проверкой у них, Зотов и правда никому ничего не сказал…
– Головой отвечаешь, – напомнил часовому капитан.
– Понял, чай не дурак, – хмыкнул Павленко.
– Никит! – позвал Зотов, пока закадычный друг не ушел.
– Ну?
– Интересно, а каково, строя из себя настоящего мужика, чувствовать себя маленькой шлюшкой, которую попользуют и выбросят под забор?
Решетов сплюнул, и Зотов остался со сторожем наедине.
– Павленко? – окликнул Зотов чуть погодя.
– Чего?
– Рожа у тебя мерзкая.
– А я не девка, – довольно заухал Павленко.
– Расстреляют тебя.
– Кто?
– Решетов. Я ведь все равно убегу.
– Брехло.
– Честное пионерское…
Зотов едва успел отскочить. Сверху, чуть не треснув по голове, упала лестница, пятно лунного света заслонила грузная тень. Сторож, пыхтя и отдуваясь, полез в яму. Зотов сжался, готовясь оттолкнуться от холодной склизкой стены. Второго шанса не будет.
Как только Павленко достиг последней ступеньки, Зотов бросился вперед головой. Короткий и сильный удар отбросил его назад, переносица хрустнула.
– Не дури, пионер, – пророкотал сторож и ударил в живот.
– Я тебя… хр… фр… – Зотов подавился, грязные, воняющие ружейным маслом пальцы затолкали в рот помойную тряпку. Он попытался лягнуть Павленко, но угодил куда-то в бедро.
– Шустрый какой, – добродушно пробасил Павленко. – Рыпаться станешь, я тебе ноги сломаю, усек? А теперь полежи помолчи. Молчание – золото!
Сторож врезал на прощанье по ребрам и вылез из ямы, лестница с чавканьем выдернулась из сгнившего месива и исчезла, отсекая единственный путь. Зотов вскочил, бросился мстить и опоздал. Сука! Кляп, сунутый за зубы, был ужасен на вкус. Зотов попытался вытолкать тряпку языком, но быстро сдался. Сам дурак, вот зачем Павленко спровоцировал? Сиди теперь… Ну ладно, надо было попробовать. Руки, стянутые за спиной, нещадно свело. Зотов шагами измерил узилище, восемь шагов от стены до стены, царские хоромы. Склад, что ли, какой? Зотовохранилище… Мысли сами собой возвращались к Кольке и партизанам, приданным Марковым группе Решетова. Эти люди оказались, по сути, заложниками, и была в этом часть и его, Зотова, вины. Мог запретить Кольке, мог отговорить, но кто тогда знал? Каких-то десять часов назад все было просто – вот друг, а вот враг, а сейчас… сейчас все смешалось…