Парень разом подобрался и ответил куда более дружелюбно:
– Здорово. Крючков Иван.
– К Твердовскому?
– К нему. – Крючков сплюнул сквозь зубы. – Три дня болота месили, и зря. А ноги-то не казенные. Ботинок прохудился, кто возместит? Я как узнал, что особист повесился, ошалел слегка. Такую дорогу проделали!
– Знаете, зачем он вас вызвал?
– Ни ухом ни рылом, – отмахнулся Крючков. – Неделю назад покликал меня командир наш, Матвеев. Сказал – особист зародиновский ищет бойцов сто тринадцатой стрелковой дивизии, а я как раз там и служил. В прошлую пятницу опять меня к командиру скликали, велели собираться и топать в «За Родину» к особисту, а это двадцать километров от нас.
– С какой целью?
– Не знаю. Мое дело маленькое, приказали – встречайте с цветами и фейерверками.
– Догадки имеются?
– Полагаю, насчет сто тринадцатой дивизии. – Крючков подозрительно огляделся. – Ведь недаром особист мертвый за нее узнавал. А вот откуда у него такой интерес – тут помочь не могу, надо у него спрашивать.
– У него спросишь, – невесело усмехнулся Зотов. – Что уникального в этой дивизии?
– А ничего, – признался Крючков. – Сформировались в Рыльске, в тридцать девятом, я как раз призвался после техникума, сам курский. Освобождали Западную Белоруссию, полячишек разогнали, они и не сопротивлялись особо, драпали и в плен стадами сдавались. Вот тогда мы поверили в мощь Красной Армии. Весело было, кто ж знал, что через два года сами дерьма хлебанем. – Крючков замолчал, следя за реакцией собеседника.
Зотов ничего не сказал, лишь ободряюще смежил веки.
– Вышли к границе, – продолжил Крючков. – Фашистам ручками помахали, они нам, дескать: камрад, карашо, дружба навек. Гниды. Надо было тогда их давить. Потом нас в Карелию перебросили, помогать финскому пролетариату сбросить буржуйские цепи. Думали, как в Польше: могучим ударом, малой кровью, на чужой территории, ну и вляпались по самые помидоры. Стужа встала жуткая, а мы в буденовках. Замерзшие солдатики вдоль дороги торчали, как статуи в инее, поднять пытаешься – руки с ногами хрустят и отваливаются. Я этот хруст до сих пор слышу. Финны пленных добивали и на деревьях кусками развешивали. В сороковом, двадцать девятого февраля, меня ранило во время атаки на Туркин-саари, спину осколками посекло. Обидно до слез, угораздило дурака перед самой победой. Провалялся три месяца в госпитале, врачи «Железным» прозвали, вытащив из меня почти сто грамм чугуна.
Партизан замолчал, погрузившись в воспоминания.
Зотов не мешал, будто снова ощущая ледяное дыхание финских лесов. Дыхание смерти, затаившейся в величавой красоте огромных, занесенных снегом елей. Странная та была война, непонятная. Финны никакого освобождения вовсе не ждали. Летучие отряды лыжников в белых халатах появлялись из чащи, обстреливали советские дивизии, растянутые по дорогам на десятки километров, и растворялись в дымчатом мареве. Солдаты зверели, неся потери и не видя противника. Финны не вступали в бои, массово используя снайперов и маневровые группы. Минировали дороги, обочины, дома, трупы. Приманкой могли служить брошенные портсигары, винтовки, оставленный напоказ новенький велосипед. Армию охватил страх перед мифическими «кукушками», боялись каждого дерева и куста. Медлительные армейские механизмы с трудом приспосабливались к новым условиям. Кровью платили за каждый пройденный метр. Зотов попал на войну в канун нового, сорокового года, в составе оперативной группы для фильтрации финских военнопленных. Только на месте выяснилось, что допрашивать почти некого, за всю войну в плен попали меньше тысячи финнов. А в январе, с частями восемнадцатой дивизии, Зотов попал в окружение близ деревеньки Леметти. Температура упала до минус пятидесяти, пришлось вгрызаться в каменистый промороженный грунт. Финны методично обрабатывали артиллерией, предлагали сдаться и обменять оружие на деньги. Эмигранты из русских звали по именам, матерились, исполняли «Яблочко» под гармонь, ночами финские женщины истошно выли и колотили в бубны. Окруженные сходили с ума. Начался голод. Танкисты попытались вырваться самовольно, увлекли за собой часть пехоты и попали в засаду. Из полутора тысяч бойцов не выжил никто. Попытки доставить продовольствие по воздуху провалились. Советская авиация, не имея точных координат, бомбила своих. Положение стало катастрофическим. Приказ на прорыв поступил лишь двадцать восьмого февраля. Комбриг Кондрашов велел бросить сто двадцать раненых. Измученные, отощавшие солдаты двумя колоннами бросились в самоубийственную атаку. Первая погибла, вторая прорвалась, среди них Зотов. Смерть выпустила, разжала костлявые лапы.