– Надо в доме глянуть и на сеновале, – с нажимом сказал Шестаков. – И на дворе пошукать.
– Не верите? – полыхнула Матрена и уперла руки в бока. – Так значит, да? Я вам обоих мужиков отдала, а вы?
– Так надо, Матрена, не ярись, – попытался успокоить староста. – Люди чай подневольные, приказ у них, сама понимать должна, баба.
– Ищите, воля ваша. – Матрена ожгла пренебрежительным взором и ушла в дом.
Наступила самая паскудная часть работы. После обысков и досмотров чувствуешь себя покрытым липкой пленочкой ненависти. Запускать в чужую жизнь руки – отвратительное, неблагодарное ремесло. Но кто-то должен. Если золотари прекратят делать свое дело, город захлебнется в дерьме.
– Я в избе, ты на дворе, – взял на себя самое сложное Шестаков, скрываясь в сенях. Зотов посмотрел ему вслед с благодарностью. Хуже нет, чем обыскивать дом в присутствии красноречиво молчащих хозяев. Зотову хорошо знакомы эти брезгливые, осуждающие, исполненные презрения взгляды.
Он подошел к девочке и весело подмигнул:
– Привет, тебя Верой зовут? А меня дядей Витей. Красивый котенок.
– Его Васькой кличут. – Девочка понизила голос до шепота, искоса поглядывая на старосту, скребущего щепочкой грязь с колеса инвалидной тележки. – Мамка говорит, в честь дяди Василия, шустрый, спасу нет. – Котейка предпринял попытку сбежать из расцарапанных и покрытых синяками хозяйкиных рук, но был сцапан за заднюю лапу и водворен на прежнее место. – Вы только дяде Васе не говорите, пожалуйста.
– Я отродясь немой был, – успокоил котозаводчицу Зотов, неожиданно став обладателем страшной-престрашной тайны. – Брата давненько не видела?
– Давненько, – подумав, ответила Вера, уточнять Зотову показалось излишним. Для детей время течет совершенно иначе. – Он у меня знаете какой хороший? Гостинчики мне из лесу от лисички приносит. А я-то знаю, что не от лисички, я ведь не маленькая.
– А от кого? – удивился Зотов.
– Сам собирает. – Девчушка посмотрела как на умалишенного. – То ягодок, то орешков карман. Но то летом. А пока в лесу пусто, хлебушка приносил, вот этакий скроешек. – Вера показала крохотную ладошку. – Вкуснющий, дома такой не поешь. Травками пахнет и дымом.
Зотов остро пожалел, что ничего вкусненького не прихватил. Не подумал, дурак.
– Ну, играйте. – Он погладил успокоившегося пушистого живоглота и направился к высокому дощатому сараю. Сестренка брата не видела. Значит, Валька или действительно дома не был, или мать спрятала хорошо. Нет, это, конечно, форменный бред. Если Горшуков убил особиста и выкрал тетрадь, какой смысл ему дома сидеть? Он уже на полпути в брянское гестапо, там за списки личного состава партизанского отряда озолотят. А если быть честным, то ни малейших фактов Валькиного участия в убийстве нет. Скорее всего, чистой воды совпадение.
Мальчонка старосты увязался за Зотовым, восхищенно рассматривая автомат на плече и сияя довольной беззубой улыбкой. Зотов приоткрыл скрипучую дверь. Ага, сеновал. Свет сочился сквозь щели узкими полосами, окруженными мириадами вьющихся в танце пылинок. Под высоким потолком осы навили бумажные гнезда. Сена, понятно, осталось немного, в дальнем углу свален ворох едва по колено, приткнутый вилами на длинном, захватанном до гладкости черенке. На полу травяная труха и мышиный помет. Спрятаться тут смог бы разве Гудини.
Зотов обошел дом, поглазел на вскопанный огород, на нелепое соломенное чучело и зацепился взглядом за погреб. Чем черт не шутит?
Изнутри дыхнуло холодом, разрытой могилой и свежей землей. В сырую полутьму уводили осыпающиеся ступеньки. Солнечный свет застыл на пороге, не решаясь проникнуть в распахнутое чрево погреба.
– Боязно, – поежился Володька. – Не ходи туда, дядь.
– Надо, – пожал плечами Зотов. – Покараулишь?
– А взамен? Дашь автомат поделзать?
– Подумаю.
– Обманешь ведь, – насупился пацан. – Знаю я вас. Ну иди – подозду. Только, чул, езли схватит тебя кто в темноте, ты погломче кличи, чтобы я убезал.
– Обязательно, ты только не подведи. – Зотов, надежно укрепив тыл, начал спускаться. На полпути остановился и с тревогой посмотрел на застывшее позади световое пятно. По спине пробежала мелкая противная дрожь. Самый кошмар, если дверь захлопнется порывом ветра и окажешься один в этой липкой, осязаемой темноте. А за шиворот непременно свалится огромный паук. Плесневелая паутина стелилась вдоль отсыревших стен и по потолку неопрятными рваными клочьями. Ступеньки закончились неожиданно, и Зотов едва не навернулся башкою вперед. Глаза привыкали к мраку. Проступили полки и деревянные кадушки, прикрытые крышками. Пахло грибницей и остро-пряным ароматом перепревшей капусты. Никаких признаков обитания. Чего и следовало ожидать. Зотов спешно покинул погреб и выскочил на солнышко.