На дороге закопошился староста. На помощь бросились Матрена с Веркой, но тот замахнулся толкушкой, заорал матерно:
– Руки убери, в душу мать! Сам подымусь! – ворочаясь с боку на бок и взлаивая.
– Ну и валяйся, дурак бешеный, – вспыхнула Матрена и повела дочку в дом. Надсадный рокот грузовиков затих вдалеке.
– Пронесло. – Шестаков степенно перекрестился. – Отпускай пацана.
Володька вырвался из нервных рук Воробья, выскочил из сарая и засверкал голыми пятками.
– Батянька! Батянька!
Мальчишка плашмя упал на отца, зарылся головой ему в грудь. Староста сидел на обочине, неуклюже гладил сына по упрямым, выгоревшим на солнце вихрам и что-то шептал.
– Батянька, вон тот дядька меня в палтизаны взять обещал, – поделился радостью Володька. – Ты отпущаешь? Я тока хлеба возьму, да того медведя, что ты мне давеча выстлугал. А, батянька?
– Хорошо сынок, хорошо. – Староста медленно приходил в себя, жалкий, испуганный, беспомощно-нежный. Крепко-накрепко схвативший мальчишку, схвативший, чтобы уже не отпускать никогда. Вода, выплеснутая венгром, оставила грязные узоры на небритом, изрезанном морщинами, усталом лице.
– Выше нос, Василий! – провозгласил Шестаков. – Обе родины тебя не забудут, после войны будешь сразу с железным крестом и геройской звездой щеголять.
– Сволочь ты, Степан, – глухо отозвался Василий. – Дерьмо, а не человек.
– Спасибо, – едва слышно прошептал Зотов. Очень хотелось попросить прощения. Стыд раскаленной железякой клеймил то, что осталось вместо души.
– Да пошел ты, я вас c… – Староста осекся, глянул тоскливо, сплюнул желтой табачной слюной и сказал тихонечко:
– Подмогни, Володька.
Староста оперся на крохотное плечо, с трудом уместился в тележку, и они пошли по кривой улице, обсаженной вишнями. Двое: маленький мальчик и полчеловека. Счастливые в своем одиночестве. Такие слабые и одновременно сильные, в мире, где слезы ребенка и мужчины стали вдруг одинаково ценными.
Глава 8
Обратная дорога показалась длиннее в несколько раз. Зотов шел в середине крохотного отряда, опустошенный и нервный. Зря мотались, ноги сбивали, едва не погибли. Был другой выход? Наверное, нет. Валька пропал, от этого факта не уйти. Очередная ниточка оборвалась в самом начале. А на что рассчитывал? Завалишься в хату, а там Горшуков в компании куратора из гестапо попивает шнапс и зачитывает самые забористые главы из тетради Твердовского? Зотов невольно улыбнулся. Вот был бы номер. Валька теперь может быть где угодно. Нужно было искать парня по горячим следам.
Перевалило за шесть часов вечера, а до лагеря топать и топать. Ночевать, скорее всего, придется в лесу. Люди устали. Не столько от бесконечной дороги, сколько от постоянной опасности. Шестаков сказал, за весла в жизни больше не сядет, нагребся на сто лет вперед. Аллергия внезапно открылась.
Кстати, пока есть время, нужно выяснить подоплеку странной неприязни Кольки Воробьева к Степану. Погано, когда в набранной с бору по сосенке группе один хочет вырвать печень другому. А на Кольку это совсем не похоже, вроде спокойный, добрый парень, а при виде Шестакова ощетинивается, как дикобраз.
Зотов ускорил шаг, поравнялся с Шестаковым и тихо спросил:
– Степан, а почему тебя наш юный друг так не любит?
– Завидует, – хмыкнул Шестаков. – Я вона какой красивый, у женского пола завсегда успехи имею, опять же, заслуженный партизан, гроза немецко-фашистских захватчиков. А он кто? Тля махонькая, кутенок, от сиськи отнятый.
– А серьезно?
Шестаков убрал улыбочку и сказал:
– Это, товарищ Зотов, у парня нешутейная классовая борьба, по заветам товарища Маркса.
– Ты капиталист? Владелец фабрик и пароходов?
– Хуже, – буркнул Степан. – Кулак я и сын кулака, а Колька Воробьев – потомственный голодранец, сын последнего бедняка. Вот, значится, меж нами и рознь.
– Кулак?
– А по мне не видать? – оскорбился Степан. – Думал, ежели я при тебе колхозные амбары не жгу, то честнейшей души человек? Хрен там бывал. Враг я сокрытый, а Колька молодец, приглядывает за мной, не дает советских активистов ночами стрелять. Я товарищу Калинину письмо думаю написать, пущай Воробьеву медалю за нещадную борьбу с врагами народа дадут.
– Не знал.
– Да тут всякий знает. Спроси кого хошь, скажут: Степан Шестаков – мироед и злодей, каких мало. А я чего? Да было дело, есть грехи на душе. Все как полагается, кулак самой низкой, третьей категории, подлежащий высылке в теплые северные края.
– А поподробней. – Зотов взглянул на собеседника совершенно иначе.