– Чего тебе матушка только не говорила.
– Ну так, большого ума женщина была, оттого, может, головенкой и тронулась.
– Саватеев этот странный тип. Правда казак?
– Говорит – да, пачпорт я не смотрел. Хотя куды казаком записывают, мож, в трудовую? По мне, так заигрался парень. Решетов правильно сказал – молодой.
– На вид лет тридцать.
– А мозгой на десятилетнего смахивает. Нет, я ничего против казаков не имею, упаси бог, но он же холера, себя другой нацией мнит.
– Это как?
– Ну вроде они, казаки, отдельный народ, типо хохлов или бульбашей.
– Тяжелый случай.
– Говорят, в Москве лечат таких – електричеством.
Колонна двигалась знакомой дорогой, извиваясь змеей сквозь бурелом, угрюмый ельник и залитые солнцем, наполненные сухостоем малинники. Решетов, обещавший поговорить, так и не появился. До места вчерашнего боя добрались за два часа неспешного осторожного шага.
На крохотной полянке ничего особо не изменилось. Трупы погрызла за ночь лесная мелкота. Бойцы осмотрели заросли.
Карпин уверенно полез в кусты и, ткнув под ноги, сказал:
– Тут трава примята была, натоптано. Дальше я не пошел.
– Есигеев! – позвал Решетов.
– Здеся, начальник. – Перед ним бесшумно вырос невысокий, крепко сбитый азиат, якут или тунгус, с опухшим, морщинистым, изъеденным оспой лицом, одетый в советскую гимнастерку, немецкие штаны, самодельные мягкие боты, жилетку, паршивым рыжим мехом наружу, и вооруженный мосинкой с оптикой.
– След можешь взять?
– Отциво нельзя? – удивился коротышка. – Моя зверя в тайга следить, косуля, песец, узрун-кузрук, волк по-вашиму, циловека в лесу проста найту. Время мала-мала ната.
Азиат упал на колени, осторожно положил винтовку и пополз по земле на четвереньках, едва не задевая носом траву.
– Отошли все! Назад! – велел Решетов и подмигнул Зотову. – Этот любой лайке фору даст. Алтайский охотник – шорец, единичный экземпляр!
– Шорец на Брянщине?
– Интересный случай. Зовут Амас Есигеев. В июле сорок первого ушел на фронт добровольцем, до передка не доехал, эшелон разбомбили. Был ранен, сильная контузия, потерял память. Наши отступали, неразбериха и хаос, представляете, каково было человеку без памяти впервые оказаться за тысячи верст от дома? Бродяжничал, побирался по деревням. А мы выходили из окружения через Дубровку, есть такой поселок в Смоленской области. Немец еще не зашел, местные магазины грабили, тащили все, что не приколочено. Власть, естественно, первой сбежала, в сельсовете из партийных только бюст Ленина с отколотым носом остался. Глядим, народишко собрался, хохочет. Ближе подошли, на перроне нерусский человечек кривляется, вроде танцует, рожа пьяная, грязный весь, одет как пугало огородное, ему хлеб кусками бросают, а он с земли ест. Придуркам потеха. Пришлось разбить парочку харь. Неруся взяли с собой. И знаете, память вернулась потихоньку, оказался человеком полезным. В лесу словно дома, белку в глаз бьет, а главное, паталогически честен – простая душа, врать не умеет.
– Редкое качество для нашего времени, – согласился Зотов.
– Сюда, насяльник!
Амас посмотрел сияющими глазами и ткнул заскорузлым пальцем в след сапога сорок пятого размера, отпечатавшийся на влажной земле.
Глава 10
Есигеев шел по следу не хуже пограничной ищейки. Взяв однажды, он уже не выпустил путеводную нить из своих маленьких, даже на вид грубых, словно наждачка, рук. Опытный следопыт творит чудеса, вызывая трепет у непосвященных. На первый взгляд кажется, что выслеживание двуногой добычи в сумраке леса – работенка почище поиска иглы в стоге сена. На самом деле это не так. Зотов убедился в этом, вылавливая банды, без меры расплодившиеся во время Гражданской войны. Достаточно большая группа людей, нагруженная оружием и припасами, не может не оставить следов. Ну, при условии, если это не профи из абвера или особых частей НКВД. В данном случае профи не пахло, заметно по запущенному оружию и разнице в возрасте убитых. Есигеев медленно вел группу вперед, кропотливо отыскивая малейшие знаки: заплывшие отпечатки ног, сломанные сухие ветки и травинки, окурки, втоптанные в грязь, кусок окровавленного бинта. Лес – открытая книга для того, кто умеет читать. Нужно родиться в лесу, стать частью леса, пропитаться духом прелой листвы и болотной воды. Для непосвященных есть лишь однообразная картина кружащихся в дикой пляске древесных стволов. Теряешь ориентацию, голова идет кругом, на глазах непроглядная пелена. Сколько ни пялься, ничего не увидишь. Даже Шестаков, охотник и проводник не из последних, завистливо крякал, когда шорец, хитренько щурясь, указывал очевидные, но совершенно незаметные неискушенному глазу следы.