– Индус карацуповский! – восхитился в очередной раз Степан, наблюдая за Есигеевым, кверху задницей торчащим в траве. – Чиначук!
– Кто? – удивился Зотов.
– Чего, не читал? О, а еще образованный. Книжечка така есть, Фениморы Куперы, «Распоследний из магиян»!
– Из могикан.
– Один хер. Мы кады на севера, в санатории казенные, ехали, в теплушке вумный человек был, прохессор из Петрограда, ему десятку впаяли за контрреволюционную деятельность и состояние в троцкистских кружках. Ничего мужик, хлипкий только уж больно, соплею перешибешь, одно слово – интилихент. И была у него книженция эта, про магиян, индеанцев немытых, исконный американский прольтариат и его, значится, героическую борьбу с пришлой буржуазией. Жили эти индеанцы себе, в ус не дули, с голой жопой ходили, на бязонов, коров местных, охотились. Все у них поровну было, натуральный социализм. И понаехали, значится, хранцузы, англичане и прочие капиталюги, принялись индеанцев злостным образом угнетать, с землицы сгонять, где они кукурузу с бананинами сеяли, бабенок их тискать. Как их, етить душу… А, скво по-ихнему, во! Кому такое пондравится? Началась промеж ними война. Индеанцы с, прости господи, луками-стрелами, а капиталюги с пулеметов шпарят, как наши бабы тараканов кипятком жгут, а может, и с еропланов бомбят, о том Фенимора умолчал, он сам, писака этот, из дворян был, но очень простому народному индеанцу сочувствовал.
– И чем дело кончилось? – спросил Зотов, из последних сил сдерживая смех. Молодец Шестаков, идет в ногу со временем, линию партии понимает, хитрец.
– Побили голозадиков, – тяжело вздохнул Шестаков. – Силой взять не срослось, танки с еропланами не помогли, тады буржуи, бесово семя, посеяли меж индеанцами рознь, приманили к себе богатеев, затеялась война наподобие нашей Гражданской. С одной стороны капиталисты с подпевалами, с другой – индеанская беднота. А герой энтой книги, Чиначук, следопыт и охотник навроде нашего нехристя-азиата, боролся с буржуазией, партизанил, оттого страданий множество принял, семью потерял, в конце враги сына злодейски сгубили. Остался Чиначук один как перст, похожая у нас с ним судьба.
– Хорошая книга. – Зотову стало совершенно не смешно.
– Прохесор три раза читал, пока ехали. Тишина в теплушке, детишки не плачут, и жрать неохота, так за душу берет, бабы плакали. А я знаешь чего накумекал?
– Интересно.
– Жалко индеанцев энтих. Прохесор нам рассказал. Паи земельные за связку бус продавали, ну дураки! Мне кто бусов за землю предложит, я в морду плюну и скажу: «Проваливай, мил человек, подобру-поздорову, пока вилы из спины не торчат». Где это видано, столь паскудным образом трудящихся обдирать? Они же как дети, греха не видали, срамоту листиками укрывали. Вот я и надумал, вышла у нас с ними промашка.
– Мы тут при чем?
– Погодь, торопыга ты этакий, щас обскажу. Надо было родной советской власти им оружия пароходом наладить: винтовок, пулеметов, орудий, боеприпасу всякого-разного, шинелей пошить, со специальными карманами, чтобы было куды перья совать. Добровольцев из коммунистов направить опять же, учить индеанцев стратегиям. Чья бы тогда взяла, а? Как бы все обернулось? Степи там, прерии по-ихнему, вот бы первая конная во главе с товарищем Буденным развернулась! Была бы в Америке наша, народная власть, поперли бы гадов! Капиталиста с двух сторон бы зажали! Эх, упущено время, – сокрушенно вздохнул Шестаков.
– События в книге двести лет назад вершились, Степан.
– Ага, не знал, – еще больше помрачнел Шестаков. – При царях, значит. Ну этим да, дела до индеанской бедноты не было. Вот и пропал Чиначук. Такая она штука – жисть.
Он ушел в свои мысли, и Зотову показалось, что представляет себя сейчас Степан рядом с индейским героем Чингачгуком, крадущимся к форту бледнолицых отстаивать свою, сокровенную, выстраданную в мучениях правду. Странным образом уживается в простом русском мужике хитрость, смекалка и большая доверчивость.
А потом Есигеев нашел место ночевки. В низинке, на укромной полянке, примятая тяжестью тел трава так и не поднялась, оставив белесые полосы. В откопанной яме остатки костра – головни, холодный пепел, обгоревшие банки от немецкой тушенки.
– Мал-мала кушал. – Есигеев, прошерстив поляну, предъявил на ладони остатки нехитрой трапезы: хлебные корки, сальные шкурки, яичную скорлупу и два огрызка соленого огурца.
– Сколько их было, Амас? – спросил Решетов.
– Мал-мала посчитаю. – Личико шорца напоминало мордочку лисицы, он растопырил пальцы на руках. – Столько быть, добавь-отними рука, точно будет.