– Конечно. – Зотов уселся в тени с намерением немного вздремнуть. Дед никуда не денется.
– Дедунь, я домой хочу, – пропищала девчушка. – Ну дедунь.
– Скоро пойдем, милая, – соврал Афанасий. – Дедушка посидит, и пойдем.
– Устал, дедунь?
– Устал, милая.
– Ну посиди. – Маша разочарованно шмыгнула носом. Огляделась в поисках чего-нибудь интересного и принялась чертить на земле палочкой всякие закорючки, высунув от напряжения кончик розового языка.
Дед, покряхтывая и придерживая полы драного плаща, переместился поближе к Зотову. Деликатно покашлял и решился спросить:
– А ты, мил человек, вродь командир?
– Вроде – самое подходящее слово, – усмехнулся Зотов.
– Ага, а я сразу приметил, – обрадовался дед Афанасий.
– Ты прямо разведчик, отец.
– Ну дыть, я командира от рядового завсегда отличу. – Польщенный старик воспринял ответ как приглашение к разговору. – Царю-батюшке верой-правдой служил, раненье имею. У нас, бывалыча, подполковник Войцеховский, пьяненький, лыка не вяжет, в одном исподнем, саблею подпояшется, выйдет на плац босеньким перед строем да как заорет: «На плечо, слушай, на кра-ул!» Со смеху животики надорвать можно, ан нет, тянешься сукиным котом по тоненькой струночке. Ухмыляться не моги, ваше благородие по морде заедет. Вот это командир! Пал в восемьдесят седьмом геройской смертью от цирроза печеночного. Вы, конечно, тоже офицер фасонистый, но теста другого. Позвольте узнать ваше звание?
– Генерал, – отшутился Зотов.
– Э, брат, шалишь. – Дед погрозил пальцем с толстым прокуренным ногтем. – Енерал он. Второй, который высокий, тот, поди, подполковник, по выправке видно, а ты чином пониже, верно, штабс-капитан. Не хочешь – не говори, военная тайна, я разумею.
Дед немножечко помолчал, посмотрел на небо и сказал:
– Погодка, едрить, давненько такой весны не бывало, почитай, с девятьсот тринадцатого. Снегу страсть намело, землица влагою напиталась, отменный урожай ожидается.
Зотов всегда ненавидел разговоры о погоде и видах на урожай. Они неизменно перетекают в политику и заканчиваются мордобоем. Ну и как в воду глядел.
– Урожай хорош, а кто убирать будет? Дети да бабы? – вздохнул Афанасий. – Война, проклятущая, мужиков забрала. Вот ты мне обскажи, командир, когда война кончится? Кто верх возьмет? Немец грит, Москву взял, Ленинград, Нижний, на Кавказ дуром прет, Красная Армия бежит без оглядки, Сталин на Урале, в бункере специяльном запрятался. Правда иль нет?
– Геббельсовская брехня, – поморщился Зотов. – Зимой немец о Москву зубы сломал, кровью харкнул, Сталин на месте, город не покидал. Ленинград в блокаде, там очень трудно, голодно, но люди стоят. Красная Армия ведет оборонительные бои на фронте от Черного моря до Заполярья. Ломаем хребет гадине, ждать осталось недолго.
– Ага, хорошо, коли так. А то народ мы темный, дремучий, образованиев не имеем. Не пойми, кому верить: немец о своей победе трубит, большевички – о своей.
Зотова покоробило слово «большевички».
– Сомневаешься в нашей победе, отец?
– Сумлеваюсь, сынок. Старый я на слово верить, а глаза пока зрячие, слава Христу. Вижу, германец в силе великой, а наши солдатики голодные и босые на восток мимо нас драпали, видел, как колонны пленных вели, длиной в две версты, а след на снегу кровавый от них, видел, как Яков Савельев, секретарь наш райкомовский, яростный коммунист, партбилет разорвал и к немцу на службу пошел. Сейчас при должности, ряху отъел пуще прежнего. Германец у нас особо не злобствует, Локотская власть политику правильную ведет: землю крестьянам возвращает, мирную жизнь налаживает, школы открывает, больницы, опять же.
– Лучше при немце? – напрямую спросил Зотов.
– Тебе как обсказать?
– Откровенно.
– Могу и откровенно, мне бояться нечего – отбоялся, пожил свое. Этих вон, кутят, жалко. – Дед с любовью посмотрел на внучку, стряпавшую месиво из травы и молоденьких листьев. – Человек ко всему привыкает. Думаешь, чего Локоть людишек столько собрал, партизан отогнал, поддержку у населения мает? Не шибко любят у нас советскую власть. Многим она не по нраву пришлась. Края наши принадлежали Апраксиным, да те разорились вконец, продали именье царскому дому, перешло оно великому князю Георгию Лесандровичу, ни разу он у нас не бывал, на том и спасибо. Хороший был барин, конезавод в Локте организовал, богадельни открывал, приюты для бездомных детишек. А как помер, перешла землица наследнику престола, светлому князю Михайле. До чего был уважительный человек, со мной за руку непременно здоровкался, худого слова не произнес, советовался всегда. Я у него в конюхах состоял, как приедет, разом тройку порезвей велит запрягать, страсть любил во все опоры лететь. Бывалоче меня оттеснит, вожжи схватит и давай гнать, пока с коней мыло хлопьями не летит. Сколько колясок переломал – не сосчитать, однажды еле живые остались, ось треснула на кочке, колеса вразлет, Михайлу Лесандрыча чуть оглобля насквозь не пропорола, голова вся в крови. Ох я и перепугался тады. А он ничего, встал и смеется, говорит: «Ты чего побледнел, Афанасий Никитич? Пошли примем по чарке, на радостях!» Лошадок любил, он вообче к животине неравнодушный был, как и супруга его, графиня Наталья Сергеевна, та, душа безгрешная, мне кажный праздник по гривеннику давала, не велика деньга, а приятно.