– Сволочи всегда симпатию вызывают, мы видим в них себя, – предположил Зотов.
– Да пошел ты, – фыркнул капитан, закидывая грязные сапожищи на мягкую боковину.
Следующим Попов приволок тщедушного мужичка с седой бороденкой, угодливым морщинистым личиком и крысиной повадкой.
– Представьтесь, – попросил Зотов.
– Неплюев я. – Мужичок шмыгнул простуженным носом.
– Данил Михайлович?
– Он самый. – Неплюев забегал глазами.
– В начале войны распространяли пораженческие настроения?
– Ну было, – признался Неплюев, не зная, куда деть черные, раздавленные работой ладони. – Сумневался в победе, от силы немецкой в оторопь впал. По-суседски рядили. А кто не рядил? Нету таких. Которые горлопанили, мол, погоним германца к зиме, так те первые деру дали или к немцу на службу пошли. – Он мазнул взглядом Попова.
– Продукты немцам сдавали?
– А кто не сдавал? – резонно возразил Неплюев. – Всю деревню за жабры хватайте – признаются.
– Ты, гад, добровольно сдавал, – напомнил Попов.
– Приказ новой власти был? Был. Я человек законопослушный, налоги завсегда вовремя плачивал, положенную норму отдал – и к стороне, а кто артачился, у тех силой отобрали все подчистую, детишки зимой с голоду пухли. Оно мне надо?
– Врагу пособничал, – озлобился Попов.
– А ты не пособничал? – не повел ухом Неплюев. – Я порося свел, десять пудов пшаницы снес, а ты с немцами за одним столом водку пил. Я теперь враг, а ты, значит, герой? Хорошее дело.
– Не сравнивай, гнида…
– Спокойнее, – остудил Зотов. Впечатления отъявленного вражины Неплюев не произвел. – Чего разорались? Уводи подследственного.
– А решение какое? – нахмурился Попов.
– Самое верное. – Зотов указал на дверь и, как только они скрылись в коридоре, спросил Решетова: – Что думаешь?
– Пусть живет, – поморщился капитан. – Если начнем крепкого хозяина выбивать, жрать будет нечего. Плавали, знаем. Грехов за ним нет. Жрачку немцам все таскали. Не понимаю, почему Попов его приписал.
– Согласен. – Зотов поставил напротив фамилии Неплюева восклицательный знак. Итоги подведем позже. – Этот как тебе? – Он показал Решетову седьмой пункт в списке Попова.
– Кузнецов Сергей Афанасьевич. – Решетов вчитался, недобро поигрывая вздувшимися желваками. – Падаль, комиссара сдал, грамоту имеет.
– В расход?
– Конечно, хер ли с ним цацкаться? Доказательная база имеется, к стенке, паскуду, а лучше в петлю. Руки так и чешутся шлепнуть.
– Шлепнем. – Зотов вывел на бумаге очередной крест. – Попов!
– Тут я, – зашебуршали за дверью.
– Кузнецова не води, там все понятно. Следующего давай.
– Ща.
В коридоре затихло, потом послышались шаги, приглушенные звуки борьбы, и глубокий голос с хрипотцой сказал:
– Ручонки придержи!
В кабинет, плавно поигрывая круглой задницей, вплыла черноволосая женщина лет тридцати. Не задница, а корма бригантины, которая так и напрашивалась на абордаж. Женщина была статная, среднего роста, лицо узкое. Широковато расставленные, подведенные тушью глаза посматривали с вызовом и хитрецой. На накрашенных губах прилепилась хамоватая улыбочка, обнажившая мелкие белые зубки. Вроде ничего особенного, но женщина была красива какой-то притягательной, колдовской, выставленной напоказ красотой. «Смотри на меня, – говорила она, – мечтай обо мне, теряй голову, добивайся, и я заберу у тебя все без остатка: душу, сердце и плоть».
Решетов скинул ноги с дивана и подобрался, как кобель при виде гуляющей суки.
– Здорово, начальнички! – Женщина села без приглашения и поправила цветастый плат на плечах.
– Самохина Анна Петровна? – предположил Зотов.
– Я самая. – Женщина обольстительно подмигнула.
Зотов, ничуть не смутившись, продолжил:
– Есть данные, что вы, Анна Петровна, ведя распутный образ жизни, путались с немцами.
– А тебе завидно? – Самохина расхохоталась заливисто и подперла щеку рукой. – Я и с тобой, начальничек, могу спутаться. Да и с этим хлыщиком тоже. – Она стрельнула глазами на Решетова. – Я баба до любви дюже охочая.
– Потому и под немца ложилась? – спросил Решетов.
– Вы, мужики, без кальсон все одинаковы: слюни пускаете, ладошками потными лезете, чушь несете на ушко. Не удержалася я, согрешила.
– Муж где? – строго поинтересовался Зотов.
– На финской убили. – Самохина глянула с вызовом. – Нес чухонцам освобождение от капиталистов и народную власть, да недонес. В тридцать девятом похоронка пришла. Приняла Суоми-красавица. Он у меня тихонький был, пужливый, слова поперек не сказал, я его за это и выбрала.