– Самоубийство, – возразил Зотов. – Захватить и удерживать деревню рядом с Локтем – это как дергать медведя-шатуна за усы. Вроде весело, а потом ходишь без рук, культяпками машешь. Если вообще ходишь.
– Продержимся, сколько сможем, – отрезал Решетов. – Сил и средств достаточно для маленькой победоносной войны. Другого выхода нет. Людей нельзя Каминскому отдавать.
– Согласен, – признал Зотов. Другого выхода не было. Если уйти сейчас, Каминский отыграется на гражданских.
– Ну вы даете! – всплеснул руками Аверкин. – Я зря перся, да? Какая оборона? Вас тут как тараканов прихлопнут!
– А мы тараканы не простые, зубастые. – Решетов погладил ствол миномета. – С этими красавцами сам черт мне не брат. Вы локотское отребье видели? Нет. А я навидался. Не бойцы они, мародеры и трусы. Против нас не выстоят.
– Ты такой уверенный, пока немцы не подтянулись, – усмехнулась Ерохина.
– Немцев не будет, гарантия.
– Откуда знаешь? – изумился Зотов.
– Птичка чирикнула. Немцев поблизости нет – это раз. Тут территория Каминского – это два. Стучать немцам он не станет. Какой из него на хрен хозяин, если на его земле партизаны ведут себя как дома?
– А «Фогельзанг»?
– А может, никакого «Фогельзанга» и нет? Слухи, сказочки для доверчивых. Немцы летнее наступление готовят, какое им дело до партизан? Мы им как блохи на сторожевом кобеле.
– Резонно.
– Ну, а я чего говорю? Посидим пару дней, подождем, пока партизанские семьи эвакуируются, сунем Каминскому по зубам, пусть говном подавится, и спокойно уйдем. Расклад удачный, к гадалке не ходи.
Малыгин, угрюмой глыбой нависающий за спиной Решетова, вдруг заухал по-обезьяньи, видимо, изображая радостный смех.
– Ты чего, Федя? – удивился капитан.
– Историю одну вспомнил, про гадалку, – осклабился Малыгин.
– Забавную?
– Еще как.
– Дай угадаю. Ведьма нагадала, Звезду Героя получишь за оборону Тарасовки?
– Если бы. – Малыгин перестал хрюкать. – Случай был. Я в Гражданскую в четырнадцатой армии служил, так по зиме Одессу мы брали. Холодища – жуть, даром юг, ночью цигарки к зубам примерзали, море крошкой ледяною забилось. Моя рота в передовых. Ворвались в город, завязали бои, беляков в порту великие тыщи, грузились на корабли, так и утекли почти все, сукины дети. Их там до чертиков было – офицерье, буржуи, кадетики, дамочки в кринолинах с махонькими собачками, сплошной контрреволюционный актив. Мы на Николаевском бульваре пулеметы развернули и давай порт поливать, народу тьма, хер промахнешься. Там паника: мечутся, прячутся, некоторые в воду сигают, лишь бы к нам не попасть. Позиция у нас отличная, а поддержки ноль, наши только к окраинам подошли. Беляки-юнкеришки в контратаку пошли, пришлось нам с бульвара срочно валить. Дрались они сильно, того не отнять. Дважды в штыковую ходили. Пока мы перегруппировывались, контрики погрузились на пароходы и ту-ту, отбыли в солнечную Турцию. Те, кто не успел, двинули в сторону Румынии, их потом севернее Овидиополя к Днестру прижали и посекли. Короче – Одесса-мама наша. Кругом бардак и неразбериха, народ на радостях вскрыл винные погреба, потеха пошла. И привязалась к нам цыганка одна, карга старая, воняла жутко, все цыгане воняют, не моются, что ли? Табор ихний у Хаджибейского лимана артиллерия разметала, то ли наша, то ли белячья, хер разберешь. Только кибитки летели. Ну она умишком и тронулась, шлялась по городу с мертвым грудничком на руках, скулила – «дай погадаю, дай погадаю». Прилепилась, как муха. Взводный наш, Мишка Канунников, выдумал хохму. Он уже сильно поддатый был, взял топор и на пристань мотнулся, глядим, вертается – морда довольная и тащит вроде охапочку дров. Подошел, батюшки-светы, нарубил остолоп этот десяток рук с мертвяков и цыганке вывалил. «Гадай, – говорит, – лахудра». А руки страшные, синие, скрюченные. Она отпиралась вначале, а потом ничего, бойко так затрещала, кому любовь и выгодную женитьбу, кому повышенье по службе, кому печали великие. Смеху было, животики надорвать. У Мишки вино носом пошло… – Малыгин осекся, веселая история благодарных слушателей не обрела. – Ну да, согласен, сейчас уже не так и смешно.
– Вообще не смешно, – обронил Решетов.
– Гадость какая, – вспыхнула Аня.
Зотов хмыкнул и сказал:
– Если после войны детей заведу, ты, пожалуйста, от них подальше держись со своими рассказами.
– Вы чего? – сконфузился Федор. – Я хотел обстановочку разрядить.