– Спасибо, не получилось. – Зотов повернулся к Решетову. – Ладно, уболтал – обороняем деревню. Не скажу, чтобы мне это нравилось, но про кашу ты верно подметил, придется хлебать. А излишки надо отдать, жадность – отвратное качество. Все лишнее передать Аверкину, оставив необходимый минимум продовольствия, боеприпасов и тяжелого вооружения, в расчете ведения боевых действий на три-четыре дня. В любом случае, чую, отступать будем в спешке.
– Ой, дураки. – Анька скорчила рожицу. – Как есть дураки. Обороняльщики выискались. Ладно, дело ваше, а я пойду по деревне гулять.
Она гордо задрала курносенький нос и упругой, легкой походкой направилась в сторону ближних домов.
– Бабу не спросили, – сокрушенно вздохнул Решетов и кивнул Аверкину: – Пошли, кровопийца, обдерешь меня как липку.
– Мне много не надо! – залучился начищенным самоваром Аркаша, беря капитана за локоть. Они пошли в глубь деревни, предстоял банальнейший, мелочный торг, шантаж и угрозы. Зотова с собой не взяли, на том и спасибо.
– Принесла нечистая, – сплюнул стоявший рядышком Шестаков. – Это не интендант, а холера приставучая, натурный капиталист.
– Ты слишком строг, Степан. Человек просто работает.
– Ага, знаю я, как он работает, насмотрелся.
– Методы, противоречащие революционной законности?
– Ты эти словечки свои заумные брось, – огорчился Степан. – Жуть этого не люблю. К нам в семнадцатом хлюст один из райцентра приехал, тож непонятно балакал, образованьем давил: «имперьялизм», «мировая революция», «Карла Маркса», «пролетарьят». Мужики послушали малясь, с повозки стащили да надавали по чем попало. Враз про умности позабыл, верещал на самом простецком наречии, стал ближе к народу, значится.
– И меня будешь бить?
– Тебя? Тебя нет, ты из начальников, может, самого Ленина видел. Бить не буду, но обижусь крепко. Я обидчивый, так и знай.
– Учту, – совершенно серьезно кивнул Зотов. – Так чего там с капиталистом?
– А капиталист он и есть! – доверительно сообщил Шестаков. – Эксплутатор. Крохобор и гад мироедский, а еще и психованный. Весь такой мягкий и добренький, а как кус пожирнее увидит, аж наизнанку выворачивается. Я по первости на продзаготовке служил, винтовочку мне Марков не доверял, ты грехи мои знаешь. Это я попозжа в геройские партизаны-то выбился. А зимой по хозяйству батрачил: воду таскал, дрова колол, баб кухонных тискал. Как щас помню, в декабре Решетов со своей бандой к нам прибился, а опосля Нового года и Аркаша пришел: он тогда не такой поросью был, по лесам, видать, намотался, ослаб. Я его в бане мыл, он шайку в руках удержать не мог и с копыт падал от малого ветру, кожа бабьим передником на брюхе обвисла. Благодарил Аркаша меня, слова ласковые говорил, лучшим другом прозвал, а как на должность вскочил, пришел нашей дружбе конец. Командовать стал, помыкать, Шестаков туда, Шестаков сюда, где Шестаков, ядрен корень. Я уж прятаться от него стал, че я, собака ему? Прислужек у нас в семнадцатом году извели, спасибо товарищу Ильичу. А время голодное было, крестьянин еще не определился, с кем ему по пути. Жили в лесу Христа ради, кто что подаст, стол дивно богатый. С утра мороженая картоха, в обед мороженая картоха, вечером она же, проклятая, только чаю залейся… из картошных очистков. От того чаю в брюхе урчало красиво, словно в городских филармониях побывал.
– А Аверкин продовольственную проблему решил, – догадался Зотов.
– Решил. Начали мы по деревенькам лесным наезжать, Аркаша кобелем вислоухим попрыгивал, агитировал мужиков. Ласково, уговорами. Ласку-то кто не любит? Гитлер, падлюка, и тот, верно, жмурится, кады его гладят. Аркаша, значится, ласково разговаривает, а мы по заду стоим с винтовками, намекаем. Мужики сразу сговорчивей стали. Появилось у нас и мясо, и молочко, и сметанка, и сало. И все подобру, с лаской и уважением. А в Угорье вышла промашка. Мужички местные заартачились, ну ни в какую. Дескать, ежели будем партизанов кормить, немцы нас без разбору в могилки уложат. Вот тогда Аркаша и психанул. Я прям видел, как он закипает. Вродь только улыбался, а тут раз, гляделки как у быка нехолощеного налились и щека мелко дергаться стала. Сцапал ближнего мужика за грудки и давай рукояткой нагана по морде хлестать. Орал матерно, аж слюни летели, убить обещался, еле мы его оттащили. Втроем скручивали, сильный, как бес. Форменный псих.
– У каждого свои недостатки.
– Оно так, – согласился Шестаков. – Мужик тот побитый едва Богу душу не отдал, а остальные смирились, сразу и свинка лишняя отыскалась, и пшенички двадцать пудов, и самогонки проклятой, для отравы православной души. А Аркашу я с той поры стороной обхожу.