– Тебя послушать, ты один лучше всех.
– А нет? – хитро прищурился Шестаков.
Зотов страдальчески закатил глаза.
– То-то и оно, – подмигнул Шестаков. – Ты меня держись, главнокомандующий, со мною не пропадешь. А то шлендают тут всякие завхозы и бабы…
– И Ерохину опасаться прикажешь? – удивился Зотов.
– Ее-то в первую очередь, все беды на белом свете от баб. Вот чего пришла-то она?
– Обоз привела.
– Ага, привела, – скривился Степан. – Хер там бывал. Откудова ей лесные пути-дороженьки знать? Она ведь не отсюда, я говорил. Это тебе не в разведку под видом девки деревенской по гарнизонам мотать. Гарнизоны оне дорогами связаны, разве слепой не найдет. А тут чаща. В обозе у Аркаши местные мужики, один знакомец мой, Мирошка Котлов, чего стоит. Дурак дураком, пока на империалистической и Гражданской сражался, ему жена каким-то макаром двух сынов родила. Ничего, воспитал. Зато лес знает, на охоте сызмальства. А Анька по какому-то своему делу пришла.
Остаток дня Зотов провел, бесцельно болтаясь по притихшей деревне. Партизаны готовились к обороне, обживая полицейские окопы и доты, таскали боеприпасы, определяли сектора огня. К вечеру небо затянули низкие тучи, начал накрапывать противный, по-осеннему нудненький дождь. Пришлось укрыться в ставшем родным кабинете директора. Шестаков, мотнувшись по Тарасовке, припер котелок вареной картошки и свежего, только из печки хлеба, с хрустящей корочкой и нутром, на разломе исходящим горячим, ароматным парком. На примусе уютно заурчал чайник. Только вскрыли пару банок немецкой тушенки, как на запах приперлись Решетов, Аверкин, Малыгин, Карпин и еще пара мужиков из решетовской команды. На столе появилась бутылка, затем вторая и третья. Табачный дым затейливо вился под потолком и плотным маревом густел вокруг керосиновой лампы. Необычайно веселый, перевозбужденный Решетов учил пить по-партизански: две части спирта на одну часть воды, зажевывая зелененькой еловой лапкой. Пили за победу, за дружбу, за всех, кто не вернулся из боя. Откуда-то появилась расстроенная гитара, у Решетова оказался красивый, сильный голос. Гитарные переборы плыли школьными коридорами, текли через распахнутое настежь окно. Зотов захмелел быстро, сказалась усталость. К полуночи лыка уже не вязал и уснул, свернувшись калачиком на диване.
Проснулся почему-то на полу, от того, что кто-то бесцеремонный и злой запнулся о голову. Неестественно подогнутая левая рука омертвела, затылок будто бы набили сырыми опилками, приподняться оказалось невозможно, во рту всю ночь веселились помойные кошки. Занавески шумно отдернулись, пыхнув облаками мелкой въедливой пыли, и Зотов закрыл глаза, прячась от света с поспешностью гоголевской нечисти.
– Оклемался? – послышался голос Решетова. – Вставай давай, времени седьмой час. Сука, да где она!
– Ты чего? – Зотов поднялся и сел, каждое движение вызывало зудящую боль. На диване спали два партизана из решетовских. Еще чьи-то ноги торчали из-под стола.
– Кобуру с ремнем потерял, – огрызнулся капитан. – Помню, на стул положил, а сейчас нет. Если взял кто – башку оторву. Ну что за народ! Прут все, что не приколочено! Сволочи! – Голос осекся. – Ну чего ты орешь? Вот же она!
– Нашел?
– В угол запинали, негодники. – Решетов победно затряс кобурой. – А я уж хотел карательную операцию проводить. Ты сам как, живой?
– Живой. – Зотов с трудом взгромоздился на дрожащие ноги.
Человек, отдыхающий под столом, зашевелился, и на мир воззрились исполненные мукой красные глаза лейтенанта Карпина.
– Доброе утречко! – В дверь просочился свежий как огурчик Шестаков, с кувшином в одной руке и котелком в другой. – Дохтура вызывали? Я пришел! На, пей. – Он сунул Зотову кувшин.
В нос ударил острый и пряный рассольный дух. Зотов приложился к нектару. Рассол был ледяным и бодрящим, к зубам прилипли капустные нитки. Настоящая благодать.
– Давай завязывай, ты не один тут, живоглот. – Решетов вырвал кувшин и забулькал. Карпин страдальчески тянул руки из-под стола. Получил долю и скрылся в тени. Дальнейшее звуком напомнило старую кобылу на водопое.
– Горяченького похлебайте. – Шестаков снял крышку с котелка. Запахло мясным. – Горяченькое пользительно шибко при вашем недуге.
В котелке плавала сладко парящая разваренная крольчатина. Бульон был заправлен луком, морковью, чесноком и сушеным укропчиком. Израненные вином собрались в хмурый кружок и наперебой заработали деревянными ложками, дуя на варево и приохивая, обжигая губы и пальцы. Решетов вытряхнул из кружек и стаканов окурки, налил водки. Противная слабость из тела ушла, в голове приятственно зашумело.