– Фух. – Решетов отодвинулся и погладил живот. – Шестаков, тебе благодарность от лица командования. Святейший ты человек.
– Да я чего, я завсегда, – смущенно улыбнулся Шестаков и медленно выпил свою порцию, по-эстетски отставив мизинец.
– Как обстановка? – дохнул перегаром Зотов, наваливаясь на стол.
– Тишина, – доложил Степан. – Происшествиев и правокациев ночью не наблюдалось.
– А где Федя? – Решетов огляделся в поисках Малыгина.
– Не видел.
– Помню последнее, он посты пошел проверять, – наморщил лоб Решетов.
– А я не помню, – признался Зотов, силясь зацепиться хоть за какое-нибудь воспоминание в вечернем угаре.
– Ты в это время уже отрубился. Слабак.
– Отсыпается? – предположил Зотов, пропустив подначку мимо ушей.
– Не, этому борову надо ведро, чтобы упиться. Я было, как познакомились, пытался угнаться, да бросил. Гиблое дело, никакого здоровья не хватит. Где его носит, чертяку?
– К бабенке какой завалился, – усмехнулся Карпин и тут же загрустил. – Я и сам хотел, а вы – давай еще по одной да еще по одной, че, не мужик? Гады.
– Прямо тебя силком заставляли, – фыркнул Зотов.
– С бабенкою вариант, – оживился Решетов. – Это он может, известный дамский угодник, ни разу не видел, чтобы Федечке какая кралечка отказала. Человек огромного обаяния! Стоп. А Аркаша-кровопийца где?
– Туточки он. – Шестаков паскудно заухмылялся и поманил за собой в коридор. За дверью, под лестницей второго этажа, в обнимку со шваброй сладенько посапывал Аверкин, зябко подогнув ноги и подложив под голову кулачок, напоминая румяного, толстощекого пятиклассника. В одних кальсонах и скатанной на грудь застиранной майке. Одежды рядом не было. Только составленные кантик к кантику сапоги.
– Как херувимчик, жалко будить. – Решетов легонько пихнул Аркашу в пухлый задок. – Подъем!
Аверкин утробно замычал, отлягнул пяткой и попытался натянуть на себя в качестве одеяла грязную половую тряпку.
Зотов набрал воздуха в горло и заорал:
– Караул! Склад горит! Имущество расхищают!
– Кто посмел? – пьяно взревел Аверкин, резво сел, обвел всех мутным взглядом и с облегчением выдохнул. – А, это вы? Шуточки шутите? Жестоко. – И сделал попытку вновь опрокинуться на пол.
– Похмеляться будешь, Аркаша? – тоном демона-искусителя проворковал Зотов.
– А есть? – заинтересовался Аверкин.
– В кабинете, на столе, торопись, пока официант не убрал.
– А где одежка моя?
– Никит, ты не видел?
– Ты где раздевался, негодник? – усмехнулся Решетов.
– Не знаю, – огрызнулся Аверкин, недоуменно хлопая ресницами. – Вроде одетым ложился.
Он перевернулся на карачки и зашарил под лестницей.
В глубине школы хлопнула дверь, по коридорам гулким перестуком разнесся топот, из-за поворота вылетел возбужденный партизан с белой повязкой на шее и смутился, увидев разом столько начальства.
– Ну чего, Пиленко? – спросил Решетов.
– Там это, товарищ командир, там Малыгин. – Партизан неопределенно махнул за спину.
– Чего, Малыгин?
– Сами поглядите, – нахмурился Пиленко.
– Толком можешь сказать?
– Вам самому надо, – ослом уперся партизан.
– А чтоб тебя, конспиратор. Веди.
Пиленко повернулся и поспешил на улицу. Угрюмо застывшую толпу Зотов увидел издалека. В сердце кольнуло. С дюжину местных и партизан стояли у крайней избы, густо обросшей одичавшей малиной и кустами терновника.
Решетов ускорил шаг, ледоколом протаранил зевак и замер, как вкопанный. Предчувствие Зотова не обмануло. Рядом с тропой, у покосившегося, влажного от росных капель плетня, лежал Федор Малыгин, устремив в пустоту затянутые мертвенной пленкой глаза. Тело покоилось на боку, ноги согнуты в коленях, руки сложены у лица в молитвенном жесте. «Кающийся грешник», – пришла в голову глупая мысль. Земля вокруг коричневела от пролитой крови.
– Федор? – глухо позвал Решетов, опускаясь возле трупа на корточки. Тронул тело, потом оглянулся – лицо окаменело, застыло в хищной маске – и спросил: – Кто, кто это сделал?
Пиленко невольно отшатнулся и зачастил скороговоркой:
– Я… я не знаю, товарищ капитан. Хозяйка ополоски вылить пошла, а он тут. Бабка в панику, крик подняла, я как увидел, сразу до вас…
Зотов хотел гнать всех взашей, но только сокрушенно вздохнул. Истоптали, как табун, какие теперь следы…
– Я по одному вешать буду, – тихо и страшно сказал Решетов.
– Остынь, Никита, лучше помоги.
Федора с трудом перевалили на спину, тело только начало коченеть, распрямившиеся колени щелкнули мерзко и страшно. Лицо молочно-бледное, рот слегка приоткрыт. На груди и животе насохла кровавая корка, изодранная рубашка обвисла лохмотьями. Ножевые. Больше двух десятков. Зотову сразу вспомнилось убийство Николая Шустова. Малыгина били быстро и сильно, кромсая плоть. Странное чувство, еще несколько часов назад пил с этим человеком чуть не на брудершафт, а сейчас он уже мертв.